Глава 35. Бахтияр

Мы въезжаем на территорию крематория. Воздух здесь кажется густым, тяжелым, словно пропитан чужой ненавистью и нашими ошибками. Каждая секунда тянется мучительно долго, как будто сам этот мрак тянет нас к чему-то неизбежному. Машина плавно тормозит, и я первым выхожу, чувствуя, как напряжение накатывает новой волной. Камал и Зейн следуют за мной. Мурад, связанный, молчит, его взгляд прикован к зданию, словно он знает, что ждет его внутри. Отец встречает нас у входа. Он стоит неподвижно, руки скрещены на груди, его взгляд холоден, как лед. Оглядывает каждого из нас, задерживаясь на Мураде дольше всего. – Это он? – наконец спрашивает отец. Его голос звучит хрипло, будто не спал несколько дней. – Да, – отвечает Камал, кивая. – Мурад. Мы проходим в помещение. То самое, где проводит беседы отец. Мурад осматривается и усмехается, его лицо искажается презрением, а в глазах сверкает мстительная радость, настолько ядовитая, что от нее становится не по себе. Это взгляд человека, который наслаждается каждой секундой своего триумфа, даже стоя в оковах. – Наконец-то мы встретились, отец, – бросает Мурад издевательски, сделав акцент на последнем слове. Отец хмурится, его взгляд становится еще жестче. Мы с братьями переглядываемся, но не вмешиваемся. – Я не твой отец, – отрезает он. – О нет, ты мой отец, – отвечает Мурад. – Просто ты не хотел думать об этом. Ты ведь знал, да? – Впервые слышу. – Отец встряхивает головой, его лицо остается бесстрастным. – О чем ты говоришь? Мурад делает шаг вперед, но его останавливает Игнат, твердо удерживая за плечо. – О твоей женщине, – продолжает Мурад, его голос становится тише, но в нем звучит боль, смешанная с яростью. – О той, которую ты бросил, даже не обернувшись. Она была беременна, когда ты ушел, Алан. Беременна мной. Не верю своим ушам. Разве отец мог так поступить с матерью своего ребенка? Не думаю. – Ты знал, что Малика была беременна, но предпочел сделать вид, что ничего не было. А потом она родила меня, одна, в нищете. Я рос, слушая, как она проклинает твое имя. Как она рассказывает, каким чудовищем ты был. Ты строил свою семью, растил своих детей, а я гнил в ее тени. Ты никогда не возвращался. Ты даже не пытался узнать, живы ли мы. Отец молчит, его лицо становится пепельным. Он смотрит на Мурада, и я вижу, как что-то меняется в его глазах. – Я не знал, – наконец выдавливает он. – Она ничего не сказала мне. Я не знал, что ты существуешь. Я бы помог… – Ложь, – рычит Мурад. – Ты знал. Ты знал и просто отвернулся. А потом ты создал эту семью, своих идеальных сыновей. Камала, Зейна, Бахтияра. Пока я гнил на задворках жизни. – Ты сам выбрал эту дорогу, – роняет Камал, его голос звучит, как удар молота. – Мы ничего у тебя не отнимали. Все, что у тебя было, ты разрушил своими же руками. И теперь ты обвиняешь нас в своих неудачах? – Вы были у меня на пути, – шипит Мурад, его глаза сверкают ненавистью. – Вы всегда были у меня на пути. А я мечтал только об одном: забрать у вас все. Лишить вас этой роскоши, вашей силы, вашей чертовой фамилии. Я хотел уничтожить вас всех, чтобы стать единственным. Единственным наследником, единственным, кто имел бы значение. Знаешь почему? Потому что я не видел ничего другого. У меня не было ни шанса, ни выбора. Только ненависть, только желание мстить. – Ты никогда не имел бы значения, – роняет Зейн, его голос звучит холодно, как сталь. – Знаешь почему? Потому что ты никогда не хотел быть частью семьи. Ты хотел уничтожать, красть, ломать. Ты не знаешь, что значит быть братом. Ты сам разрушил все, что мог бы иметь. Ты не нас лишил чего-то, а себя. Конфликт накаляется. Братья снова переглядываются. Я чувствую, как напряжение достигает пика. Камал сжимает кулаки, его взгляд устремлен на Мурада. Зейн стоит чуть позади, его руки скрещены, но я вижу, как напряжены его мышцы. – Пора заканчивать с этим, – говорит Камал, его голос звучит твердо. – Даже не обсуждается, – добавляет Зейн. – У Мурада был шанс. Мы не можем позволить ему снова разрушать наши жизни. Я молчу, но внутри меня все горит, как раскаленный металл. Этот человек использовал мою жену, сделал ее частью своего грязного плана. Он едва не уничтожил мою семью, лишил моих детей возможности родиться, растоптал все, что я пытался защитить. Убить его? Если это единственный способ, чтобы защитить семья, я не отступлю. Смотрю на Мурада, и мое сердце сжимается от ярости, смешанной с болью. Отец делает шаг вперед, его фигура кажется внезапно постаревшей, а взгляд тяжелым, как груз прожитых лет и упущенных возможностей. Я вижу в его глазах борьбу: желание понять, откуда этот яд, и непреодолимую жажду осудить, поставить точку в этой трагедии. – Сын, – говорит он, его голос звучит тяжело. – Мы могли бы решить это иначе. Если бы ты пришел ко мне, сказал правду… – Я пришел, – перебивает Мурад, его голос становится острым, как лезвие. – Но не для того, чтобы искать твою милость. Ты думаешь, мне нужна твоя жалость? Нет. Я пришел, чтобы показать тебе, каково это – терять все. Чтобы ты узнал, каково это – видеть, как рушится то, что ты строил, и не иметь шанса что-либо изменить. Я хотел, чтобы ты страдал так же, как страдала моя мать, как страдал я. Мурад резко замолкает, его последние слова все еще звенят в воздухе, как раскат грома в преддверии бури. Мои кулаки сжаты, а дыхание тяжелое, рваное, как у загнанного зверя. Я смотрю на него, на это лицо, которое должно быть родным, но вместо этого стало символом всего, что я ненавижу. Ярость сжигает меня изнутри. Это не просто враг. Это часть нашей крови, но может ли быть что-то страшнее предательства, когда оно исходит от того, кто должен был быть твоим братом?