Глава 17

Второй раз, оказывается, не менее больно, чем в первый. Это как порезаться в том же месте только теперь еще глубже. Смотреть на часы и понимать, что время идет, а он все не возвращается, и что, скорее всего, останется там. С ней. В какой-то момент казалось, что сама виновата. Не надо было так демонстративно оставлять их одних. Не нужно было давать этих шансов перегидролевой сопернице с надувными губами. Никогда нельзя толкать человека на преступление, с целью проверить – способен ли он, потому что, да, возможно, и способен, именно потому что толкнули и показали… а ведь он об этом, кажется, даже не думал. Но кто знает… может быть, и думал, но пока это оставалось только в мыслях и не представляло опасности. Я тоже не думала, что способна переспать с другим мужчиной и уж точно не со Славиком. Не думала ровно до того момента, пока не оказалась с ним вместе в постели. Пока Кирилл не толкнул меня в эту грязь лично, заставляя выбираться с самого дна через вонючую трясину самоутверждения путем секса с его бывшим лучшим другом. А ведь я была на это не способна. Боже! Да я и сейчас не способна. Но ведь сделала и не раз. Даже несмотря на тошноту, подступающую к горлу.

Тяжело дыша смотреть в окно, впившись пальцами в подоконник, и слышать фоном, как закипает чайник, как стукнула дверью в ванную Маша, как пиликает ее сотовый в ящике кухонного стола, запертого на ключ. Словно сквозь туман все, и пальцы на запотевшем стекле рисуют узоры. Цветы и полоски, разводы и точки, а взгляд застыл на размазанных огнях города и проносящихся фарах машин. Может быть, и тогда я толкнула его к ней. Не так осознанно, как сегодня, не так ужасающе откровенно, а иначе. Какими-то словами, поступками. Ведь ему чего-то не хватало со мной? Конечно, не хватало. Например, молодого тела, упругой задницы и силиконового рта. Восторженных взглядов, откровенной пошлой лести. Вот этого протяжного «Кииииирчик». Аж скулы свело, и захотелось сплюнуть от гадливости. Мне захотелось. А ему, возможно, нравится это раболепие. Нравится, когда снизу вверх сморят, а не глаза в глаза, как я. На равных. Потому что поднимались вместе. Но может, стоило все же отстать? Хотя бы для видимости… для того чтобы почувствовал себя сильным и первым, как с ней. Возможно, нужно снизу вверх… и тогда ты становишься капризной маленькой девочкой, а он грозным и опасным защитником слабых? Но я так не умею. И притворяться не умею тоже. Значит, вот эта сучка, которая кажется тупой крашеной блондинкой, оказалась умнее меня в свое время. Она сумела.

– Мам!

Вздрогнуть. Тряхнуть головой и повернуться к дочери, стараясь выглядеть спокойной и заинтересованной.

– Да, милая.

– А папа когда приедет?

Задохнуться от резкой боли под ребрами и медленно выдохнуть. Я же знала, что так будет, верно? Я была в этом уверена. И все же допустила опять. Наступила на те же грабли и станцевала на них рок-н-ролл. До сих пор танцую прямо на зубьях. Уже все исколото до крови, а я отплясываю со страдальческим выражением лица.

– Не знаю, – стараясь, чтоб голос не дрожал, и слезы не навернулись на глаза.

– Он за Лизой поехал?

– Нет. Я не знаю, куда…

Смотрит мне в глаза своими огромными глазами, и мне кажется, она все знает, в душу мне просочился этот взгляд и переворачивает там все наизнанку. Как же трудно вот так стоять перед ребенком и не знать, что выбрать: правду, которая повергнет ее в такое же отчаяние, как и меня, или солгать, чтобы потом потерять ее уважение.

– Знаешь ты все. Я видела в окно, с кем он уехал. Не надо от нас скрывать. Мы все видим и понимаем. Мы не дурные, мама.

Резко выдохнула. Это был удар под дых. Неожиданно сильный. Настолько сильный, что я даже зажмурилась.

– Он вернется.

Медленно распахнула глаза. А дочь по-прежнему на меня смотрит. Такая маленькая и в то же время уверенная в своих словах, спокойная. В отличие от меня, нервно сжимающей дрожащие пальцы и задыхающейся только от одной мысли, что Кирилл сделал свой выбор, как и в прошлый раз.

– Он мне обещал, что больше никогда не уйдет от нас.

Захотелось усмехнуться, но я не смогла. Просто привлекла дочь к себе и спрятала лицо в ее волосах, пахнущих клубничным шампунем. Обещания. Как мало они стоят, и как легко раздаются направо и налево. Ведь ничего не стоит пообещать. Он и мне когда-то обещал. Сколько их было обещаний этих за двадцать лет. Не счесть. Что-то выполнялось, а что-то так и осталось просто словами никчемными.

– Обещал. Понимаешь? Сегодня обещал!

Подняла ко мне лицо и сжала мои руки.

– Ты должна ему верить, мама. Хотя бы раз поверь. Не останется он с ней. Вот увидишь. Ты лучше ее. Мам, лучше!

Слезы все равно навернулись, и я судорожно глотнула комок, застрявший в горле. Конечно, для моей маленькой девочки я лучше и всегда буду самой особенной.

– Это не так-то легко после всего. Верить. Это очень-очень тяжело, милая. Это как пытаться на сломанных ногах танцевать. Понимаешь?

Она кивает, но я вижу, что понимать не хочет.

– Людям нужно давать шанс. Хотя бы один. Один единственный. Папа заслужил.

Захотелось крикнуть «чем?!», но я сдержалась. Потому что для нее он тоже лучший. А я ведь дала ему этот шанс и даже не сегодня, и не вчера. Дала в тот момент, как поехала за ним в больницу и увезла оттуда к себе домой. Может, я тогда и не могла себе в этом признаться, но я дала шанс нам обоим. И сейчас внутри все сжималось от понимания, что уже сегодня все мои затянувшиеся шрамы могут разойтись до мяса и начать болеть с новой силой, вычеркивая долгие месяцы ремиссии, стирая к чертям все ночи и дни, когда я училась жить без него и считала, что мне это наконец-то удалось. Я ей так ничего и не ответила, только по волосам гладила и в глаза смотрела. Мне было нечего сказать, а лгать не хотелось. Да и как я объясню ребенку, что есть тысячи способов убедить мужчину остаться, и у его любовницы все козыри на руках. В отличие от меня.

– Иди уроки делать, Маш.

– Я не все записала, папа забрал меня и… мам, верни мне телефон.

– Нет. Про телефон забудь на неделю. Я хочу вначале убедиться, что в школе все наладилось, и ты начала приносить нормальные оценки. Последнее время я вообще не знаю, что с тобой происходит.

– Ничего со мной не происходит. Настроения не было.

– Почему? Кто-то обидел тебя?

Молчит, отвернулась и в окно смотрит. Словно не слышит меня.

– Никто меня не обижает. Все у меня хорошо. Отдай телефон. Мам. Мне девочкам позвонить надо насчет домашки.

Я почувствовала вселенскую усталость. Какую-то неспособность сейчас противостоять ей и спорить. Желание побыть в тишине, чтоб занялась чем-то. Возможно, даже уткнулась в телефон, но не требовала внимания. В ту же секунду возненавидела себя. Я и так весь этот год не могла нормально участвовать в их жизни, не могла с каждой проводить столько времени, сколько нужно. Каждый раз, когда думала о разводе с Кириллом, замыкалась в себе еще больше.

– Я дам телефон позвонить девочкам, и вернешь его мне обратно. Вместе уроки делать будем. Только вначале про настроение мне все расскажешь.

Маша хмыкнула и пожала плечами.

– Можно подумать, тебе это будет интересно.

Я резко привлекла ее к себе за плечи.

– Мне интересно все, что с тобой происходит. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза. Я очень сильно люблю тебя. И я хочу знать о тебе все. Идем звонить подружкам твоим.

Пока дочь писала задание по истории, я смотрела на кончики своих пальцев, они все так же подрагивали. Прокрутила несколько раз обручальное кольцо вокруг безымянного. Сняла и снова надела. Взгляд на часы, и внутри все сжимается с новой силой. Перед глазами картинки, как эта молодая дрянь вешается ему на шею, как тянется губами к его губам, жмется к нему своим упругим телом, и у меня от ревности и боли перед глазами темнеет. Вспомнила, как первые несколько месяцев жить вообще не хотелось, а я даже права не имею в депрессию впасть – у меня дети. У меня работа. Я обязана делать вид, что все хорошо, что я справляюсь. Ни черта я не справлялась. Иногда мне в голову лезли ужасные вещи, от которых кровь леденела, и становилось невозможно дышать. Только мысли о девочках и спасали от полного самоуничтожения. Иногда хотелось напиться и газ в машине вдавить на всю мощь. Руль отпустить и в никуда. А потом ярость накрывала с головой. Еще чего! Из-за него?! Из-за мужика детей сиротами оставить, опуститься на дно, спиться? Никто этого не стоит. Это моя жизнь, и я научусь справляться с этой болью и отчаянием. Я обязана научиться. Даже если сегодня не вернется домой. Я справлюсь. Я уже умею без него… и дальше смогу.

– Мам! Бабушка звонит. Говорит, твой сотовый выключен.

Вскинула голову и посмотрела на Машу, которая нахмурила брови и, протянув руку, что-то вытерла у меня со щеки. Я даже не поняла, что это слезы. Черт, как же я забыла, что Лиза у свекрови? Ответила на звонок.

– Женя, может, я Лизу у себя оставлю? Уже девять вечера. Кирилл говорил – заберет, но его нет до сих пор.

– Хорошо, мама Света, пусть Лиза у вас останется. Я воспитательнице утром позвоню и скажу, что она слегка приболела. А днем сама ее заберу.

– У вас там все хорошо? Что-то мне голос твой не нравится.

– Все хорошо. С Машей уроки делаем.

– Кирилл звонил тебе?

– Нет. У меня телефон сломался, – я соврала и увидела, как удивленно и округлив глаза на меня взглянула Маша. И вдруг подумала, что он ведь мог и на ее сотовый позвонить, как и свекровь, но он этого не сделал. Вернулась с тренировки Алиса. От нее все скрывать было намного сложнее, чем от Маши. Взрослая уже. Все по глазам и по поведению видит. Но она почему-то ничего не спросила, сразу к себе пошла, закрылась в комнате, и я с облегчением выдохнула. Принялась посуду мыть по второму кругу. Вычищать тарелки. Иногда это успокаивает, когда руки заняты. Когда стараешься не думать ни о чем.

Вдруг звонок в дверь раздался, и я тарелку выронила. Она с грохотом разбилась, и сердце подскочило куда-то в район горла, чтобы отбивать там хаотичный ритм предвкушения. Потому что оно знало, что это ОН вернулся. Никогда даже не задумывалась, как со временем люди начинают чувствовать друг друга. Не знаю, как Кирилл, а я его по шагам узнавала, по запаху, по поведению собаки и по манере звонить в дверь, если ключи забыл.

А иногда мне вообще казалось, что я просто знаю, что это он, и все. Руки отряхнула от воды и открывать пошла, тяжело дыша и стараясь унять дрожь во всем теле. Дверь распахнула – стоит с двумя сумками. А мне одновременно завопить от восторга хочется и прогнать. Спустить к дьяволу с лестницы и сказать, пусть катится к сучке своей белобрысой и там остается. Почему так долго был у нее? Что делал с ней?

Кирилл сумки на пол поставил.

– Домой пустишь?

– А что, там остаться не разрешили?

Взгляд у него странный сейчас. Нечитабельный совершенно, и глаза потемневшие, смотрит исподлобья, нахмурившись.

– Не захотел.

– Что ж так? Квартира не устроила или условия пребывания?

Прищурился и медленно выдохнул. Злится. Я кожей чувствую, как злится, и воздух начинает вокруг наэлектризовываться.

– Все не устроило. Я домой пришел.

– Ты уверен, что это твой дом?

Сердце колотится все сильнее, и внутри какой-то голос вопит: «Дура! Ты что делаешь?! Ты же хотела, чтоб вернулся! Ты же с ума сходила! Что ж ты все портишь?!». И второй ему в ответ: «А чтоб не думал, что все так просто. Захотел ушел, захотел пришел. Чтоб не принимал все за должное».

– Уверен! Но я вижу, что не уверена здесь ты.

– А что ты хотел? Чтоб я сидела и у окошка ждала, пока от своей любовницы ко мне соизволишь прийти?

Именно так и было. Стояла у окошка и ждала, и слезы по щекам размазывала и молилась, чтоб вернулся обратно, и говорила с ним про себя, звала.

– Я хотел, чтоб в этом долбаном городе, стране, мире, которые я не помню, было хотя бы одно место, где меня любят и ждут.

– Разве Алиночка тебя не ждала и не любила?

– Ждала и любила.

– Так чего там не остался?

– Не захотелось. Домой хотел. К тебе.

«Ждала и любила»… в голове пульсирует и сдавливает ее, как в тисках. Значит, слушал все, что она говорила. Чертовых три часа слушал или, может, вообще, трахал ее. От мысли об этом перед глазами потемнело.

– А жаль. Нет у тебя здесь дома. Ничего у тебя здесь нет, и не ждет тебя здесь никто давно уже. Зря вернулся, Кирилл. Иди туда, откуда пришел.

Сказала и тут же пожалела. Так пожалела, что захотелось язык себе откусить. Или ударить себя по лицу со всей силы, так чтоб в голове загудело и прояснилось. Потому что взгляд его увидела. Он вдруг стал совершенно другим… чужим. Как тогда, когда ушел в тот день. Все эмоции оттуда исчезли, и холодом повеяло. Настолько сильно, что я даже вздрогнула.

– Ясно. Так бы сразу и сказала – пошел вон. Зачем играла в какие-то игры, слезы, обиды. Все было намного проще, Снежинка. Все было так легко – просто сказать: тебя здесь никто и никогда не ждал. Хотя кто знает, может, ты мне это уже говорила.

Подхватил сумки и по лестнице вниз пошел. А я глаза закрыла, и дыхание со свистом рвется, с всхлипами. Разрыдаться не получается, только горло как в тисках. Черт его раздери, предателя этого, гада и мерзавца. Как же я его ненавижу. Как же ненавижу за то, что сделал со мной, с нами. И сама в дом вернуться не могу. Пальцы в ручку двери вцепились, и с замиранием сердца слышу, как по лестнице спускается, как хлопнула дверь подъезда. Не могу я так. Господи! Не могу! Если я опять ему позволю ворваться в мое сердце, он его выжмет и раздерет на кусочки. Если опять поверю… Да кому я лгу? У меня нет сердца без него. Он его с собой носит. В кармане или за пазухой. И я никогда не знаю, в какой момент вышвырнет или растопчет в грязи… а оно все равно у него в кармане ободранное трепыхаться будет. Сама не поняла, как нажала на кнопку лифта, как спустилась вниз и выскочила на улицу. Оглядываясь по сторонам, не чувствуя холода, не чувствуя, как ветер волосы треплет и швыряет мне в лицо.

А сердце так больно сжимается, настолько больно, что зарыдать хочется. Уехал. Наверное, такси даже не отпустил. А потом взгляд задержался на серебристом «БМВ», и снова в груди все сжалось, я узнала машину… и номера узнала. Медленно пошла к ней, остановилась у пассажирской дверцы и дернула на себя. Села на сидение. Даже не глядя на него. В машине музыка играет до боли знакомая. Я ее наизусть знаю. Каждую песню на его флешке. И пахнет его духами, его потом, телом. Им пахнет. Восхитительно так, по-родному, и с ума сводяще, что от запаха этого глаза закрываются, и лицо искажает гримаса боли. Как же это все невыносимо. Невыносимо жить без него. Наклонился и дверцу закрыл. Молча ключ в зажигании повернул и на газ нажал.

Я не знаю, как долго мы ездили по ночному городу. Я смотрела на него, а он на дорогу. Только изредка на меня взгляд переводил и снова отворачивался. Боже, как же я соскучилась по нему рядом со мной, как же я соскучилась по каждой черте его лица, по его профилю, по его длинным ресницам и пальцам на руле. Я могла сколько угодно врать нам обоим, что все кончено, я могла прогонять его и кричать себе, что ненавижу его, но при этом сходить с ума от отчаянной любви к нему. Наверное, всю ее силу осознаешь только, когда теряешь человека. По-настоящему теряешь. Безвозвратно. Когда у вас точно уже не будет вместе ничего общего, ни одного слова или взгляда. Когда вы не имеете права позвать его по имени и набрать его номер телефона. Когда даже ваше прошлое перестает иметь значение… Это так страшно. Это ТАК невыносимо больно. Это ломка. И когда нет от нее избавления, начинаешь понимать, что готова простить что угодно, забыть, оставить в прошлом, лишь бы так не болело.

– Я всегда тебя ждала, Кирилл.

Резко дал по тормозам и свернул на обочину. Вцепился в руль и смотрит по-прежнему в лобовое стекло, а я руку протянула и костяшками пальцев повела по колючей скуле. Он вздрогнул, и я вместе с ним.

Приподнялась и прижалась губами к его щеке, замирая от наслаждения сделать это самой за столько времени. Иметь право это сделать. Он глаза закрыл и дышит тяжело через раздувающиеся ноздри, а я целую и остановиться не могу. Губы обжигаю о его кожу, и хочется еще и еще с диким упоением, с таким безумным удовольствием, словно я сделала долгожданный глоток воды после опустошающей и иссушающей все тело жажды. Обхватила его лицо ладонями, поворачивая к себе и прижимаясь губами к его губам. Легкое касание, и оба замерли, глядя друг другу в глаза, и еще одно, отрываясь на доли секунд, чтобы с громким стоном впиться в друг друга, жадно проталкивая языки. Сплетая вместе. Потянул меня на себя. Рывком усаживая на колени, лихорадочно задирая подол платья на пояс, притягивая за ягодицы вперед, не отрываясь от моих губ в голодном поцелуе. Откинулась назад, подставляя грудь его широко раскрытому рту, случайно надавила на руль, и машина взвыла, но никто из нас даже внимание не обратил. Кирилл дернул вниз корсаж платья. Слабая резинка ворота с легкостью спустилась, обнажая грудь с болезненно набухшими сосками. Тяжело дыша, смотрю, как загорелись его глаза, наклонился и жадно втянул сосок в рот, а я, запрокинув голову, протяжно застонала, двигаясь на его коленях и чувствуя промежностью напряженный член, и ощущая острую необходимость почувствовать его в себе. Немедленно. Сейчас. Убедиться, что все по-настоящему. Он настоящий. Мы настоящие, и он вернулся ко мне. Выбрал меня.

Когда муж проник в меня пальцем, я глубоко вздохнула и всхлипнула, впиваясь ногтями в его плечи, но он тут же вытащил его и набросился на мой рот, заглушая стон разочарования, умело растирая подушечкой пальца пульсирующий клитор, размазывая мою влагу вдоль всего лона и снова проникая внутрь, хрипло постанывая мне в губы. Молча. Ни одного слова не говорит, только ласкает до умопомрачения и смотрит мне в глаза, а я не могу смотреть, мои веки словно свинцом налиты, и все тело вскидывает от возбуждения. Голодная по нему за этот год до исступления. Забывшая об оргазмах и о том, какое наслаждение могут дарить мужские пальцы… любимые мужские пальцы. Никакая механика не заменит этого дикого возбуждения мозга, когда только от одной мысли, что это ОН, уже начинает трясти. Все вернулось с какой-то безумной остротой, с узнаванием и в то же время новизной каждого касания, поцелуя и толчка. Но я не могла сейчас думать ни о чем, я хотела его чувствовать рядом. В себе, на себе и возле себя. Я не могла справиться с дыханием. Не могла дышать. Я захлебывалась каждым вздохом, потираясь горящей плотью о его пальцы, глядя пьяным взглядом, как ловит ртом мои соски, как жадно втягивает их в рот, не переставая толкаться пальцами глубоко внутрь, удерживая меня за поясницу, не давая пошевелиться.

В этот момент опять зазвонил его сотовый. Потянулся за аппаратом, не прекращая двигать рукой, заставляя закатывать глаза, и когда ответил хриплым «алло», я сорвалась, кусая губы, чтобы не закричать. Содрогаясь и сжимая обеими руками его запястье.

– Да, – прокашлялся, – мама со мной. Что? Вот черт. Мы сейчас будем.

Отключил сотовый, глядя на меня все еще вздрагивающую и тихо постанывающую после волны наслаждения.

– Дома то ли трубу прорвало, то ли бойлер потек. Говорят, все в воде.

Мы расхохотались одновременно, и Кирилл наклонил меня к себе, целуя в искусанные губы.

– Я с тобой закончу дома. Поехали, а то дети утонут.

* * *

В квартиру мы поднимались по лестнице, лифт не работал, останавливаясь в пролетах, чтобы целоваться до умопомрачения и боли в губах.

– Боже, я забыла ключи, – смеясь прошептала я, приглаживая его волосы и поправляя воротник помятой рубашки, и сдерживаясь, чтобы снова не рассмеяться. Все вдруг исчезло. Все вдруг ушло куда-то в бездну даже не прошлого, а в ту самую часть воспоминаний, которые называешь ошибками и не хочешь о них даже думать.

– Сделай умное лицо и звони в дверь – дети откроют.

– Ужас, у меня губы опухшие, и на голове черти что… Боже, Алиска догадается.

– Не догадается. Посмотри на меня. Нет, не так. Серьезно посмотри.

– Как я могу смотреть на тебя серьезно? У меня губы от тебя болят.

– Только губы?

Прижал к стене на лестнице и снова впился в мой рот, сжимая скулы пальцами и проталкивая язык все глубже, отвлекая от всех мыслей.

– Может, зайдете в дом?

Мы оба вытянулись и замолчали, глядя на высунувшуюся из-за дверей Алиску в мягкой пижаме в горошек, с сонными глазами и с тряпкой в руках.

– Я вас два часа ждала. Где вас носило? Я уже перекрыла бойлер и воду всю убрала. Могли и не приезжать.

Виновато посмотрели друг на друга. А Алиска бросила тряпку в ведро и ушла к себе в комнату. Кирилл тут же сгреб меня в объятия и снова жадно поцеловал, сминая ягодицы ладонями.

– С ума сошел?

– О даааа.

Едва зашли в квартиру, он включил свет в душе и затолкал меня за дверь, закрывая ее за нами на защелку и откручивая посильнее кран.

– Детииии! – прокричала шепотом.

– А ты молча, маленькая? Умеешь молча кончать?

От этих слов опять все тело покрылось мурашками. Подхватил за талию и подсадил на стиральную машинку, поднимая мои ноги к груди и склоняясь между ними, отодвигая полоску мокрых трусиков в сторону и проводя по дрожащей плоти языком. Вверх и вниз, зажимая мне рот ладонью и усиливая нажатие губ и языка, а я впиваюсь в его волосы, прижимая сильнее к себе, стараясь не мычать, только дышать со свистом под шум воды и под шипение Кирилла. Скользнул двумя пальцами мне в рот, и я в изнеможении обхватила их губами, кусая и зажмуриваясь, изо всех сил стараясь не застонать и не закричать. Сбросил мои руки и вошел в меня пальцами другой руки, заставив изогнуться и удариться головой о кафель, упираясь пяткой в поверхность машинки, кусая сильнее его руку, опять зажавшую мне рот. Не двигает пальцами внутри, только дает почувствовать, что они там, во мне, и дразнит клитор кончиком языка. Долго. Так долго, что на глаза наворачиваются слезы и трясет так, что я еле сдерживаю эту дрожь. То судорожно втягивая живот, то расслабляясь, чтоб снова сжаться, кусая мякоть его ладони. Срывает меня со стиралки, наклоняет вперед, укладывая на нее, и я уже не просто трясусь от нетерпения, меня ломает, я выгибаюсь ему навстречу в первобытном желании почувствовать в себе. Немедленно.

– Я буду трахать тебя по-всякому, маленькая. Руками, языком, членом. Я такой голодный, что мне хочется тебя сожрать, выпить, вылизать, искусать и снова отыметь, – шепотом на ухо и, спустя бесконечные секунды ожидания, вместо его члена, снова чувствую язык.

Тягучие прикосновения с резкими толчками внутрь, и теперь я сама кусаю свои же ладони, чтобы не издать ни звука. Сжимает мои ягодицы все сильнее, толкаясь языком и тут же обхватывая губами клитор, и сильно втягивая в рот, заставляя трястись и истекать потом, прижиматься лицом к поверхности машинки, чувствуя, как дрожит все тело от возбуждения и бешеной жажды разрядки.

Едва я начала задыхаться, широко раскрыв рот в приближающемся оргазме, услышала скрип расстегиваемой ширинки. Я распахнула глаза, приняв его до упора, а застонал все же он, дернувшись всем телом и стиснув мою поясницу двумя руками. Несколько мгновений на осознание, и все так же сжимая мое тело, приподнял за ягодицы чуть вверх и насадил на себя, схватил за затылок, наклоняя, заставляя прогнуться назад и впиваясь в мои губы, повернув за скулы к себе.

– Ждала? – первое слово за все это время, продолжая врываться в меня все быстрее, – говори, ждала?

– Да…

– Скажи, я ждала тебя, Кирилл, – срывающимся шепотом, и я тянусь дрожащими руками открутить кран еще сильнее.

Мне не говорить хочется, а кричать, потому что он останавливается, ожидая ответов, и я сама пытаюсь двигаться, но он держит сильными ладонями, обжигает горячим дыханием затылок и снова толкает вперед на машинку, не двигается… а я чувствую его член внутри себя и сжимаю его в бессильных судорогах нарастающего возбуждения.

– Говори…

– Я, – легкий толчок, и я кусаю губы, чтоб не сорваться на стон, – ждала тебя, – откинуться назад, когда прошелся пальцами по позвонкам и потянул за волосы, заставляя прогнуться, – Кирилл.

И на своем имени приподнял, перехватывая под ребрами и сильно насадил на себя, сжимая другой рукой мою грудь, потирая напряженный сосок двумя пальцами. От удовольствия закрылись глаза. Кирилл двигался сам все быстрее и быстрее, ударяясь о мои ягодицы, и звук этот был настолько безумно эротичен, что заставлял меня сокращаться вокруг него еще сильнее в надвигающемся оргазме.

Я смотрела на него через зеркало из-под отяжелевших век, жадно впитывая этот дикий образ мужской похоти, по которому так соскучилась – на стиснутые сильные челюсти и упавшую на лоб темную прядь волос, на кожу, блестящую от пота, и пульсирующую на виске жилку. На искаженное, как от боли, лицо. Кирилл качнул бедрами и вошел в меня так глубоко, что я чуть не закричала, и он тут же опять закрыл мне рот ладонью. Не в силах сдерживаться, я уже сама извивалась навстречу, задыхаясь от страсти.

– Ты мне нужен, – захлёбываясь тихими стонами, – ты мне так нужен.

Стонет вместе со мной, уткнувшись лицом мне в затылок, двигаясь резче и сильнее, пока я не замерла на доли секунд, чтобы выгнуться в его руках, содрогаясь в нереально остром оргазме, заходясь в беззвучном крике под его ладонью и чувствуя, как утянула его за собой, как тихо рычит мне в унисон, судорожно толкаясь внутри и изливаясь в меня горячим потоком нашего общего голода.

Потом мы долго мылись в ванной и, как преступники, по одному крались в спальню, стараясь не шуметь и не скрипеть половицами. Этой ночью я впервые крепко уснула. На нем. У него на груди. Как когда-то. Как и всегда раньше. И я была счастлива до безумия. Счастлива тому, что раньше казалось таким обыденным. Счастлива тому, что раньше не ценила, а считала само собой разумеющимся.