20. День двенадцатый. О тучах в раю и итальянской сказке

Никита никогда не считал себя жаворонком, но в последнее время просто не мог спать долго — его словно выбрасывало из сна в семь утра. А раз уж просыпался, что толку лежать в постели, когда можно чем-нибудь заняться? Осторожно выбравшись из-под одеяла, чтобы не потревожить Юлю, он побрёл в ванную, отчаянно зевая, а потом, автоматически щёлкая кнопками кофемашины, открыл новостную ленту. Паника вокруг вируса, охватившего мир, росла, что навевало на вполне определённые мысли: грядёт глобальный и крайне тяжёлый кризис. Никита бросил взгляд на часы, прикинув разницу с Нью-Йорком. Сейчас там было слегка за полночь, но папа никогда не ложился так рано.

— Не отвлекаю? — поинтересовался Никита, как только в трубке прозвучал родной уверенный голос.

— Нет. Ты просто так, или по делу?

— Просто так. Хотел поинтересоваться, как ты. И как вообще обстоят дела.

— Прорвёмся. — Вадим Сергеевич тихо вздохнул, но от Никиты это не скрылось.

— Всё так плохо?

— Скажем так: пол под ногами ещё не расползается, но крыша начинает потихоньку тлеть. Не волнуйся, я уже вызвал спасателей.

— Тебе не привыкать, да? — невесело усмехнулся Никита.

— С чего вдруг такая забота с утра пораньше? Ты что-то хочешь мне сказать?

— Хочу сказать, что мне надо узнать, почему ты вдруг решил передать мне бразды правления? Это из-за вируса?

— Думаешь, я разглядел в тебе гениального антикризисного менеджера? Не обольщайся, всё гораздо прозаичней.

Отец притих, а Никита забыл как дышать, ожидая ответа. Он слишком хорошо знал, что в жизни Вадима Сергеевича никогда и ничего не бывает просто так — всему есть своя веская причина. Шумный вдох на том конце трубки заставил похолодеть — словно отец собирается с мыслями, прежде чем оглушить. Сердце успело стукнуть три раза, прежде чем Никита услышал: — У меня лейкоз. Четвёртая стадия.

Язык прилип к нёбу, горло сжал спазм, и Никита задохнулся воздухом, крепко зажмуриваясь. Внутри образовалась пустота, в которую он стремительно падал. Словно сквозь вату донеслось:

— Никита? Ты здесь? Дыши! Таблетки далеко?

— Я здесь, пап, — через силу проговорил Никита, поднимая веки и невольно щурясь на ставший невыносимо ярким свет. — Всё в порядке. Как… как ты узнал? Какой план действий?

— План действий прост — передать бразды правления сыну.

— Что говорят врачи?

— Год. При самом идеальном раскладе. Порой всех денег мира не хватит, чтобы купить себе время.

— Но как же… ты же… — Никита не находил слов. Он словно вновь стал маленьким ребёнком, увидевшим, как папа только что разнёс о стену телефонный аппарат. Захотелось сжаться в комок и ждать, что сейчас придёт мама, обнимет и скажет, что всё будет хорошо. Она всегда приходила, но детство давно прошло, а взрослый Никита привык бороться со своими демонами в одиночку.

— Агрессивная форма, год назад всё было чисто. Ты же знаешь, я своим здоровьем никогда не пренебрегаю. Но теперь… Ты понимаешь, как мне важно, чтобы ты стал во главе?

Никита кивнул и, очнувшись, твёрдо сказал:

— Понимаю.

— Мне надо было сказать сразу, прости. — Слышать извинения было ещё хуже, чем новость о болезни. Это лишь подтверждало — всё действительно плохо. — Решим всё, когда вернусь, нам надо поговорить.

— И когда это будет?

Никита готов был прямо сейчас сорваться с места и мчаться в Нью-Йорк, но только вчера объявили, что все перелёты запрещены, и небо между странами стало недоступно.

— Хотел бы сказать, что завтра, но ты и сам видишь, что в мире творится. Так что пока сворачивай потихоньку свою рекламную деятельность, чтобы к моему приезду ничего тебя не держало.

— Д-да, конечно, — растерянно проговорил Никита, вновь закрывая глаза и крепко сжимая переносицу пальцами. Потом помолчал немного и тихо добавил: — Ты же знаешь, что я тебя люблю, правда?

— Знаю. — Голос Ливарского-старшего заметно потеплел, в нём зазвучала улыбка. — Я тоже тебя люблю, сын. Не переживай, прорвёмся. А про болезнь… Я смирился, и ты не смей раскисать, ты мне сейчас нужен как никогда. Понял?

— Понял. — Никита невольно улыбнулся. Потом осторожно поинтересовался: — Мама знает?

— Нет. И лучше ей пока не говори. Вообще никому не говори, сам понимаешь — пока это коммерческая тайна. Лучше не будоражить конкурентов и не радовать их раньше срока. Поэтому — никому. Сам знаешь, как любят нас слушать наши же гаджеты, а у тебя умной техникой наверняка вся квартира напихана.

У Вадима Сергеевича был свой пунктик на безопасность, и порой своими требованиями к конфиденциальности он выводил Никиту из себя. Например, звонить ему можно было исключительно через Телеграм, а обсуждать бизнес по телефону и вовсе было табу. Но сейчас Никита склонен был согласиться с отцом — кто знает, может, эта просьба имеет смысл.

— Тогда до связи?

— До связи. Помни — прорвёмся.

Конечно, прорвутся, в этом Никита не сомневался. От отца всегда исходили волны уверенности в своих силах, которой он щедро делился с окружающими. Даже сейчас всего парой слов погасил зарождающуюся панику. Кто знает, может, врачи ошиблись. Сейчас схлынет дурдом вокруг вируса, и можно будет отправиться в Швейцарию или Израиль. На одной Америке же свет клином не сошёлся! О том, что отец уже наверняка испробовал все варианты, Никита себе думать запретил. Отхлебнул успевший остыть кофе, не почувствовав его вкуса, и скрипнул зубами. Желание что-то кому-то доказывать теперь казалось по-детски глупым и бестолковым. Вместо того, чтобы пытаться доказать свою самостоятельность и состоятельность, надо было оставаться рядом с отцом, учиться у него, поддерживать. Быть рядом. Почему всегда кажется, что родители вечны?

Глубоко вздохнув, Никита решительно задвинул все мысли как можно глубже. Он скажет Юле, обязательно, только не сейчас. Чуть позже. У неё и так проблем с родными хватает, не стоит ещё свои сваливать… Лучше отвлечься, а что отвлечёт лучше, чем обдумывание нового дня с самой прекрасной девушкой на свете, которую волею случая занесло в его жизнь? Рядом с ней он чувствовал себя всемогущим, способным свернуть любые горы. Хотелось постоянно находиться рядом, видеть её, слышать, держать за руку. Очаровательная улыбка, ямочки на щеках, искры, загорающиеся в глазах, когда она смеётся — как он раньше мог жить, не замечая этого? Отец всегда говорил, что женщин надо постоянно завоёвывать, и Никита хотел наполнить каждый её день счастьем настолько, насколько это вообще возможно и в его силах. Он вспомнил, как она пыталась поразить его своим сногсшибательным образом, и как всё испортили тапочки с ушками и помятое платье. Ограничение в передвижении никак не отразилось на возможности подарить праздник, так почему бы не устроить сегодня камерный вечер для двоих? Вчерашний марафон «Мстителей» до сих пор заставлял содрогаться. И хотя Никита мужественно вытерпел целых три двухчасовых фильма и даже несколько раз искренне смеялся или переживал, но продолжать знакомство с миром попсового кинематографа сегодня решительно не желал. Пусть Юля не привыкла к другой жизни, ничего — он покажет, научит и может, она полюбит её так же, как и он.

Когда Никита прокрался в спальню, Юля ожидаемо крепко спала, завернувшись в одеяло так, что из-под него торчал только кончик ноги и копна спутанных волос. Кот же, увидев его, тут же потянулся и неспешно спрыгнул на пол, чтобы потереться о ноги и напомнить о том, что пора есть. Но сейчас у Никиты была другая цель — приподняв край одеяла, он приложил к ступне Юли сантиметр и быстро обмерил длину ноги, толщину лодыжки и подъём. Записав всё в телефон, он вернул одеяло на место и тихо вышел, предварительно пропустив вперёд кота.

Швейный набор остался от Алины, и как бы ни хотелось вновь возвращаться к прошлому, пришлось достать коробку, в которой всё ещё хранились милые сердцу или просто забытые ею в спешке мелочи. Кто бы мог подумать, что содержимое пригодилось уже во второй раз? Засев за ноутбук, Никита бодро застучал по клавишам, запрашивая у Гугла, как подобрать туфли по полученным замерам.

Юля проснулась с тяжёлой головой — наверное, пора заканчивать с этой спячкой. Дома никогда не позволяла себе дрыхнуть до обеда. Но то ли волшебные свойства Никитиного ортопедического матраса в сочетании со свежим бельём, пахнущим пачули; то ли волшебные свойства самого Никиты и его умения доводить до полного изнеможения; то ли совокупность всех этих качеств — наверное, это было не так уж и важно, если она не могла разлепить глаза раньше двенадцати. Где-то глубоко внутри Юле даже было стыдно за то, что вела себя, как сурок. Где-то очень глубоко. Очень-очень.

Потянувшись, она покосилась на окно — ничего необычного, привычная апрельская хмарь. Пятница, а казалось, будто третий день подряд — непрекращающийся выходной. В последний раз в отпуске удалось побывать в прошлом году, в середине лета. Тогда Юля съездила к родным и друзьям в Воронеж, в этом году надеялась наконец выбраться на побережье Чёрного моря, но что, если получится побывать заграницей? Увидеть белоснежные Карибские пляжи, или лазурный берег Франции, или гроты Греции? Мечты захватили, унося в неизведанные дали. Показалось даже, что лица коснулся морской бриз. Неужели Маринка права, и теперь Юля могла позволить себе не просто мечтать, но и воплощать эти мечты? А что, если попросить Никиту свозить её куда-нибудь далеко-далеко, туда, где никого нет, только он, она и океан?.. Ну нет, это было бы слишком неправильно, если бы она напрямую попросила об этом. И даже если бы согласилась, то со стороны могло бы показать, что она рядом с ним из-за денег…

Юля вздохнула, повернулась на живот, уткнувшись в подушку, и глухо замычала. Где найти ту грань, когда можно почувствовать себя свободной, при этом не ощущая постоянного желания извиняться перед кем-то за свои отношения? Не чувствовать себя кому-то обязанной или в чём-то виноватой. Будто она крадёт чужую жизнь и чужие мечты, примерив на себя то, что не по размеру. Интересно, наступит ли когда-нибудь время, когда эти мысли перестанут напрягать, и её просто отпустит? Очень хотелось в это верить. Сейчас Юля чувствовала себя, как парашютист, перед шагом в бездну. Вроде бы уже настроился, и сердце колотится перед прыжком, и уже давно на всё решилась, но всё равно страшно, аж кончики пальцев поджимаются.

За несколько дней стать жизненно необходимым — до последнего момента Юля о таком читала лишь в книгах. Но сейчас, именно в этот момент, поняла, что не хочет и не может отпустить от себя Никиту. Может, в этом была виновата Маринка с её советами про дыхание и напутствиями не отпускать, а может, тембр его голоса, от которого внутри пробуждалось нечто неведомое, заставляющее следовать, словно крыса за дудочкой Нильса.

Стоило осознать, что лёгкая влюблённость всё же стала чем-то, гораздо большим, как Юлю парализовал страх. А что, если она всё испортит? Скажет что-то не то, поведёт себя как-то не так. Вдруг прямо сейчас, когда она лежит в постели уже полчаса, предаваясь самоанализу, он сидит в гостиной и думает о том, какая она легкомысленная лентяйка, которая только и может на выходные, что спать, есть и смотреть фильмы? Юлю резко подорвало с кровати. Она села, тряхнув волосами, с унынием думая, что красотка, выходящая из спальни при полном параде — не её история. Никита определённо скоро разочаруется, а как разочаруется, начнёт винить её в том, что она не смогла соответствовать его завышенным требованиям. Следом придёт злость и обида — всё это Юля уже проходила. Стоит ли Никита того, чтобы рискнуть по-настоящему и отдать ему своё сердце. или лучше волевым усилием прекратить эти отношения, пока не стало слишком поздно?.. Но что-то подсказывало, что она уже завязла в этих чувствах, как муха в паутине, и выпутываться не хочется, и остаётся только наблюдать, как паук-любовь опутывает её сердце.

— Сегодня у нас культурная программа, — заявил Никита, когда Юля покончила с завтрако-обедом.

— Пойдём в музей? — хмыкнула она.

— Лучше — в оперу.

— В оперу? — Юлины брови удивлённо взлетели вверх. — Никогда там не была.

— Это прекрасно, уверен, тебе понравится.

Юля скептично посмотрела на него. От классической музыки она была так же далека, как от квартиры Никиты до её дома в Воронеже. Опера всегда казалась чем-то дорогим, красивым и малопонятным.

— Я выбрал Ла Скала, мой любимый театр. — Никита вздохнул. — Жаль, что нельзя сейчас показать тебе его в живую, но кто мешает воспользоваться современными технологиями и посетить его, не выходя из дома? Но сначала маленький сюрприз. — Он сходил в прихожую и вернулся с двумя коробками. — Вечерний дресс-код никто не отменял.

— Это что? — Юля смотрела на коробки, не спеша их открывать.

— Посмотри. — Никита буквально изнывал от нетерпения, ожидая её реакции. В первой, большой и длинной коробке оказалось чёрное вечернее платье в пол, расшитое искрящимися серебряными звёздами, а во второй — изящные чёрные туфли-лодочки на тонкой шпильке. Юля осторожно провела рукой по струящейся ткани и благоговейно вздохнула. Но потом заметила крохотные буквы DG и подняла глаза на Никиту.

— Никит, это слишком. Я не могу это принять.

— Почему?

— Потому что мне даже представить страшно, сколько это стоит.

— Какая разница? Я не буду предъявлять счёт, это подарок.

— Нет, ты не понимаешь, — проговорила Юля с растущим отчаянием. — Это красиво, очень красиво, но… Мне неудобно.

— Неудобно спать на потолке — одеяло падает, — отрывисто бросил Никита. Понять Юлины сомнения он не мог, как ни пытался. — Я сделал подарок своей женщине, в чём проблема? Если тебе не нравится, можно поменять.

— Нет, мне нравится, правда! Платье роскошное, а туфли… Их даже обувать страшно, хочется поставить в красный угол и любоваться. Просто… Я не знаю, как тебе объяснить. — Юля поднялась и нервно прошлась по комнате. — Для меня это необычно, непривычно и кажется неправильным.

— Да что здесь неправильного? — воскликнул Никита, начиная закипать. Впервые на его памяти так реагировали на простой, в сущности, подарок.

— Я не могу себе это позволить, понимаешь? Я привыкла покупать себе вещи сама, а на такое платье даже если два года буду зарплату откладывать, не смогу накопить.

— Так я не прошу взять на него кредит, Юль! Это подарок! Обычный подарок!

— А потом ты начнёшь попрекать меня этим подарком, ну, может, не этим, а теми, что будут дальше. При каждой ссоре начнёшь говорить, что я вытягиваю из тебя деньги, и…

— Да с чего ты взяла, что так будет? — Никита подошёл к Юле.

— Потому что знаю, потому что все мужчины такие!

— Как ты можешь знать, что все такие, если тебе такие попадались, это не значит, что не существует других!

— Рано или поздно все становятся мудаками!

— Может, просто ты постоянно выбирала мудаков, как твой бывший?!

Юля не успела подумать, что делает: рука сама взлетела и опустилась на его щёку. Никита крепко стиснул зубы, желваки прокатились под кожей, а глаза полыхнули обидой. Он резко развернулся и вылетел на балкон, вцепился в перила и опустил голову, тяжело дыша. Откуда в её голове взялось столько мусора? Ему было обидно, так обидно, что перехватывало дыхание. «Хотелось как лучше, получилось как всегда» — неужели в их жизни теперь будет так постоянно? Сколько времени пройдёт, прежде чем он сможет переубедить её? И стоит ли вообще переубеждать, если она уже сейчас ждёт от него подвоха и рисует их будущее мрачными красками? Неужели он заслужил эту подозрительность? Никита горько вздохнул, качая головой — может, это карма за два года, в течение которых через его жизнь прошла череда безликих девушек, не задерживавшихся дольше, чем на одну ночь? Сколькие из них мечтали о продолжении, скольким он обещал позвонить, скольких обидел, не задумываясь об этом? Может, Юля права, и он тоже самый обыкновенный мудак, ничего не лучше остальных?..

На плечи вдруг опустился плед, а тонкие руки крепко обвили. Юля прерывисто вздохнула и пробормотала в его спину:

— Прости, я была неправа. Я дура, знаю.

— Ты не дура, — глухо проговорил Никита, а в груди против воли разлилось тепло. — Это я дурак — прежде чем делать тебе подарок, надо было спросить.

— Для меня это правда непривычно, но это не значит, что так будет всегда.

— То есть, дарить подарки не запрещено? — с улыбкой спросил Никита, оборачиваясь и обнимая. Теперь они стояли, укутанные в плед, как в кокон, не обращая внимания на мелкий дождь, который начал срываться с неба.

— Нет. — Юля прикусила губу и виновато посмотрела на него. — Прости, что накричала. И что ударила тоже. Я не знаю, что на меня нашло, кажется, что окончательно сошла с ума.

— Юль, мы взрослые люди, у нас есть прошлое и негативный опыт, который сделал нас такими, какие мы есть. И мы будем делать друг другу больно, вольно или невольно, это неизбежно. Главное — понимать, что это нормально. Не существует идеальных пар. А вот любовь вполне себе существует. Милые бранятся — только тешатся, слышала о таком? Только давай без рукоприкладства.

— Прости, — снова прошептала Юля, чувствуя, как пылают щёки. Потом улыбнулась и сказала: — Мне не нравится браниться, давай только тешиться.

— Вот это правильные мысли. — Никита потёрся о её нос своим и мягко поцеловал. — Так что, поход в оперу не отменяется?

— Нет. Веди меня в свою Ла Скала.

Отражение в зеркале одновременно пугало и восхищало — на Юлю смотрела незнакомка, и даже взгляд стал другим, более уверенным в себе. Когда-то Юля купила себе комплект белья за пять тысяч — самый дорогой в её жизни — и, надевая его, чувствовала, как становится уверенней. Сейчас чувство было то же, только в разы сильнее. Платье льнуло к телу, плечи были открыты, только шею украшала тонкая чёрная барахотка, обнаружившаяся там же, в коробке. В туфлях хотелось ходить вечно — такой удобной колодки Юля ещё не встречала. Не хватало только вычурной причёски, но парикмахерским талантом, увы, Юлю Бог обделил, так что она просто заколола волосы наверх. Шикарно — первое слово, которое пришло на ум, когда Юля себя увидела. А искреннее восхищение в глазах Никиты, когда она вышла, прибавило к уверенности ещё сто очков. Сам он выглядел, по мнению Юли, неотразимо — в угольно-чёрном смокинге, белоснежной рубашке и бабочке. Не сводя с неё глаз, Никита подошёл и, склонившись, поцеловал руку.

— Сюда не хватает перчаток, — тихо сказал он, любуясь ею. — А туфли подошли?

— Идеально!

— Если бы ты была Золушкой, я нашёл бы тебя без туфельки, просто подержав твою ногу в руках. Пойдём? — Он подставил локоть, и Юля чинно положила на него свою руку.

В гостиной царил полумрак, играла тихая классическая музыка, а на экране появился театр. Двери распахнулись, и они словно на самом деле вошли внутрь, Юля даже не смогла сдержать восхищённый вздох, вертя головой и рассматривая внутреннее убранство. Никита же, отпустив Юлю, разлил по бокалам шампанское.

— Перед началом зрители обычно прогуливаются в фойе, здороваются со знакомыми, разговаривают о незначительной ерунде.

— Неплохая погода, не правда ли? — Юля улыбнулась, игриво склонив голову набок, и отсалютовала бокалом.

— Вчера было лучше, этот дождь, если честно, уже надоел, — поддержал Никита. Тем временем картинка менялась, впереди показалась лестница, и если бы сейчас по ней поднимались люди, эффект погружения был бы стопроцентным.

— А что мы будем смотреть?

Никита достал из внутреннего кармана программку с золотой вязью и протянул Юле.

— Я не знаю итальянский, — смутилась Юля.

— Это не страшно, я тоже не особо им владею, — улыбнулся Никита. — Эта программка из Большого, смотри, там есть описание каждого акта. Это «Тоска». Ты лучше прочти перед началом, потому что потом не захочешь отвлекаться.

— А почему тогда название на итальянском?

— Потому что итальянский — язык оперы. Девяносто процентов классических пьес исполняется на нём.

— Но как тогда можно что-то понять?

— Понимать не обязательно, достаточно чувствовать. — Никита повёл Юлю к дивану. Она оглянулась в поисках какой-нибудь еды — привычка смотреть и жевать даже в кино, дала о себе знать. Заметив её взгляд, Никита с улыбкой покачал головой, сел рядом и щёлкнул пультом, гася свет. И на два часа Юля забыла, как дышать, а к финалу сидела, непрерывно смахивая слёзы, а под конец не выдержала, и зааплодировала.

— Понравилось? — Никита улыбался так довольно, словно сам только что стоял на сцене.

— Очень! — искренне ответила Юля и вдруг хитро улыбнулась: — А у тебя есть свой самолёт?

— Есть самолёт, принадлежащий фирме, можно пользоваться им, когда необходимо. И у отца есть свой, — удивлённо сказал Никита. — А что?

— Не могу не думать о «Красотке», они тоже летали тогда в оперу.

— А ведь и правда, — хмыкнул Никита. — Но всё-таки, от главных героев мы далеки.

— Ну да, — хмыкнула Юля. — Хотя наша профессия не далеко ушла от древнейшей.

— Потанцуем? — вдруг спросил Никита, поднимаясь и протягивая руку. — Всё-таки мы сегодня в Италии, не хочется возвращаться обратно.

Знакомые аккорды Энио Морриконе зазвучали, падая звонкими, пронзительными каплями, и Юля вложила свою руку в его, позволяя медленно вести в танце, думая, что этот вечер точно запомнится на всю жизнь, сказочный, словно ожившая мечта.