22. День четырнадцатый. Сказки, которые заканчиваются

Никита смотрел как-то по-особенному, и под этим взглядом одновременно хотелось расправить плечи и взлететь, и сжаться в комок, боясь не оправдать завышенных ожиданий. Напряжение и нервозность нарастали с каждым часом, и к тому времени, когда пришла пора ложиться спать, Юля чувствовала себя на грани истерики. Всё валилось из рук, хотелось плакать без причины, а живот постоянно крутило.

Завтра домой. С одной стороны, эта мысль приносила облегчение — всё же попала сюда Юля не по собственному желанию, и как бы хорошо ни было сейчас, родные стены манили. С другой — ей безумно не хотелось оставлять Никиту. Казалось, что, стоит им расстаться, и сказка закончится: принц останется в своём дворце, а карета превратится в тыкву. Никита явно чувствовал то же самое, потому что не отходил от неё ни на шаг, постоянно пытался коснуться, пусть даже ненароком, передавая кружку или задевая ногой, когда сидели на диване. И смотрел с такой тоской, словно она вот-вот испарится. Под его взглядом Юля чувствовала себя виноватой, будто она предаёт его, хотя нет ничего странного, когда человек просто хочет вернуться домой! Они увидятся на работе в понедельник, а после смогут сходить на нормальное свидание, как простые люди. Может, даже в кино, почему нет? Им просто необходима дистанция, хотя бы незначительная, чтобы перевести дух и взглянуть на эти безумно закрутившиеся отношения со стороны. Юля рвалась наружу, на свободу, отчаянно боясь и так же отчаянно мечтая об отъезде.

Ночью, когда Никита уже заснул, она долго лежала и смотрела на него, копаясь в себе, думая, что будет дальше. Жизнь уже изменилась, сделала такой финт ушами, что в прежнее русло вернуться уже не сможет никогда. Оставалось принять как данность тот факт, что теперь Юля не свободная девушка, что у неё теперь есть мужчина. Думать об этом было странно, ведь за последние годы она совершенно разучилась быть с кем-то. Одно дело — здесь и сейчас, когда она невольно зависела от Никиты. Другое — возвращение к нормальной жизни, к работе, к коллегам и друзьям, ко всему, что вытащит их из кокона и окунёт в реальность. Юля пыталась представить, что будут думать на работе, когда откроется правда. Как отнесутся к Никите друзья и родные. Как его семья примет её. И насколько сама она готова к этим переменам.

Юля ворочалась, вздыхала, представляла и так, и эдак то, что ждёт за пределами Никитиной квартиры, но получались слишком безрадостные картины. Она не понравится его маме. Коллеги начнут презирать и шептаться за спиной. Друзья решат, что она повелась на большие деньги, или просто станут завидовать. А Никита, решив, что они поспешили, очень быстро свернёт их отношения и предпочтёт сделать вид, что их никогда не было. Всё действительно могло получиться именно так, если они не остановятся и не дадут себе время подумать. Взвесить все за и против, прежде чем заявлять о том, что вместе, на весь мир. Юля не знала, готова ли сделать шаг в пропасть, потому что понятия не имела, натянута ли там сетка. Что, если она разобьётся? Заснуть удалось лишь спустя два часа, придя к одному, единственно верному, на её взгляд, решению — надо немного подождать и выдохнуть. Если она нужна Никите, он поймёт и примет её решение. Если у них и правда что-то серьёзное, пара дней не сыграет роли.

На нервах выспаться не удалось, Юля проснулась в девять, но Никита всё равно уже встал и завтракал на кухне, хмурясь и читая новости в ленте.

— Ну что, как там обстановка в мире? — с преувеличенной бодростью спросила Юля, подходя к нему и снимая полотенце с волос.

— Боюсь, что ничего хорошего, — рассеянно ответил Никита, не отрывая глаз от телефона. — Завтра на работу ехать не надо.

— В смысле? Выходные продлили?

— Самоизоляцию объявили. — Он наконец посмотрел на неё. — До мая все работаем из дома. Выходить можно только в магазин и аптеку. Или с животными погулять.

— Как — нельзя выходить? — растерялась Юля. — А как я тогда домой вернусь?

— Самоизоляция с завтрашнего дня. Успеешь. — Никита невесело хмыкнул и вдруг с надеждой посмотрел на неё: — Может, всё-таки останешься?

— Нет. — Юля попыталась вложить в ответ всю решимость, которой сейчас совершенно не чувствовала. — К тому же, не думаю, что запретят передвигаться по городу. Я съезжу домой на пару дней, а потом вернусь. Мне нужно это. — Она умоляюще посмотрела на него. — Неужели ты не хочешь отдохнуть от меня?

— Я ещё не успел от тебя устать, — доверительно сообщил Никита, притягивая её к себе и сажая на колени. — Я хочу видеть тебя постоянно, утром, днём и вечером. К тому же, сама знаешь, так будет не всегда.

— Не всегда, — эхом повторила Юля, мягко освобождаясь из кольца его рук и вставая. — Врач ещё не звонил?

— Звонил. Поинтересовался, не нужна ли нам справка для работы. Я сказал, что нет.

— И?

— И всё. Ты свободна.

Что-то в его тоне заставило напрячься. Юля внимательно посмотрела на него — неглубокая морщинка пролегла между бровей, губы плотно сжались, а глаза смотрели куда угодно, только не на неё.

— Я не считаю, что нахожусь в заключении, — мягко сказала она, беря его лицо в ладони. — Мне просто нужно немного личного пространства. Это плохо?

— Нет, это нормально. И я понимаю. — Никита тяжело вздохнул. — Просто… Не хочу тебя отпускать. Может, боюсь, что ты не вернёшься…

— А ты проверь, — улыбнулась Юля и потёрлась носом о его нос. — Раз можно ехать, я лучше соберусь и вызову такси, вдруг ограничения уже начали действовать?

— Так спешишь сбежать?

— Так спешу уехать, чтобы скорее вернуться.

Никита не стал спорить. Только спросил, не хочет ли она для начала позавтракать. Он всё выбирал подходящий момент и, чем больше об этом думал, тем меньше идея, пришедшая вчера в голову, казалась разумной. Кольцо доставили утром, и даже на его взыскательный и искушённый взгляд оно было прекрасным. Может, всё же стоит подарить его, как знак, что он настроен более чем серьёзно, и несколько дней разлуки не изменят его решения? А что, если испугается? Что, если разозлится, как в прошлый раз, с платьем и туфлями? Как сказать о том, что лежит на сердце? Он с тоской наблюдал, как она собирается, как выносит из ванной зубную щётку и расчёску с полотенцами, как ходит по квартире, отыскивая разные мелочи, словно хотела, чтобы здесь не осталось ничего от неё. И Никиту охватил страх. Настоящий страх, первобытный, лишающий возможности соображать, чистый инстинкт, призывающий устранить причину страха или же бежать, что есть ног. Она не хотела оставлять здесь напоминание о себе, она не хотела возвращаться. И он прямо сейчас просто так отпустит её? Даже не попытавшись объясниться?

— Юль.

Голос предательски задрожал, и пришлось кашлянуть, чтобы скрыть эмоции. Юля, только закончившая упаковывать лоток Ленни, подняла голову и улыбнулась — сидящий за стойкой Никита стал такой привычной и родной картиной, что было странно представить, как можно не наблюдать её каждый день. Не увидеть завтра. А может, не увидеть никогда…

— Я почти закончила. Скоро буду вызывать такси. — Она выпрямилась и вздохнула. — Не думала, что вещей так много. Откуда это всё взялось?

— На одном месте и камень мхом обрастает. А ты обросла вещами. — Никита улыбнулся, но тут же стал серьёзным, заметив: — Ты даже зубную щётку забрала. Думаешь, что не вернёшься?

— Думаю, что идти сейчас в магазин за новой — не слишком хорошая идея. Щётка — не чемодан, привезти несложно.

— Не уезжай. — Ну вот, вырвалось, и отступать поздно. Никита подошёл к ней и взял за руку, поглаживая костяшки большим пальцем. — Не уезжай, зачем тебе это надо?

— Никит… — Юля вздохнула — неужели он не понимает? — Мне это нужно, понимаешь? Мне нужно подумать обо всём, что с нами произошло. И о том, как жить дальше.

— У тебя есть какие-то сомнения? — с тревогой в голосе спросил он.

— Нет. То есть, не знаю. А у тебя разве нет?

— У меня нет. Я хочу, чтобы ты осталась, потому что хочу быть с тобой. У тебя по-другому?

— Я хочу быть с тобой и очень хочу остаться, — Юля проникновенно посмотрела в его глаза, надеясь, что он поймёт. — Но мне нужно подумать, понимаешь? Просто отойти в сторону и взглянуть на происходящее под другим углом.

— Какой тут может быть угол? — нахмурился Никита. — Мы либо вместе, либо нет. Третьего не дано.

— А что, если ты разочаруешься? — тихо спросила Юля. — Сейчас тебе кажется, что мы должны быть вместе, но что, если я уеду, и тебя «отпустит»? Ты не думал об этом?

— Я думал о другом, — в тон ей ответил Никита и полез в карман. На ладонь легла тёмно-синяя бархатная коробочка, и сердце подскочило вверх, преграждая доступ воздуху. Юля сглотнула, оцарапав горло, и зачем-то спросила:

— Что это?

Это не могло быть правдой. Если там кольцо… Что сказать, как себя повести? Юля совершенно не была уверена, что хочет провести с ним всю жизнь. Может да, может нет. Ей просто необходимо было подумать!

Она застыла, глядя на коробочку, и Никита сам открыл её. Внутри оказалось кольцо из серебристого металла с неприлично крупным камнем прямоугольной огранки. Юля ахнула, но не шелохнулась, пытаясь сдержать слёзы, наполнившие глаза.

— Это… это… Оно великолепно.

— Я знаю, что для предложения ещё рано, — хрипло проговорил Никита. — Но… я хочу, чтобы ты поняла — для меня наши отношения — не пустой звук и не «курортный роман». Я люблю тебя.

— Никит, я… — голос Юли задрожал, она стремительно прижала ладонь ко рту и покачала головой. — Я так не могу. Ты не оставляешь мне выбора. Я… я тоже тебя люблю, но…

— Но?

— Но так нельзя, это неправильно. Мы не знаем друг друга, нам нужно время. Мне нужно время. Я боюсь ошибиться, пойми! Ты ведь тоже боишься, сам говорил недавно!

— Рядом с тобой я ничего не боюсь. Но если тебе нужно время — я ни в коем случае не тороплю. Можешь считать, что это просто кольцо. Обычное украшение. И всё.

— Нет, не могу. — Юля закрыла коробочку и вложила её в его руку. — Не могу, и ты это знаешь. Ты привязался ко мне, может, тебе сейчас кажется, что это любовь. Но что, если это не так?

— Что не так?! — воскликнул Никита. — Ты или любишь, или нет. Ты не можешь любить наполовину, или не знать, что на самом деле чувствуешь. Я знаю, что я тебя люблю. А ты? Ты знаешь?

Юля молчала с минуту, прежде чем ответить:

— Не знаю.

Никита рвано выдохнул, поджал губы, глядя на неё со смесью тоски и отчаяния, и Юля поняв, что надо что-то объяснить, быстро-быстро заговорила:

— Ты очень хороший, правда, но я не знаю, что нас ждёт дальше, я боюсь. Я уверена, что ты сейчас искренне веришь, что любишь меня, но что, если это не так? Я уеду, и ты сможешь понять, правда это или нет. Нам это нужно, понимаешь?

С лица Никиты схлынули все краски. Он застыл, прищурился и еле слышно спросил:

— Что ты сказала?

— Я говорю, что ты очень-очень хороший. Даже не так — ты замечательный, самый лучший, просто потрясающий. Но что, если ты ошибся? Что, если я не та, кто тебе нужен? Почему ты в этом так уверен? Почему ты…

— Уходи.

— Что? — Юля опешила — его голос звенел льдом.

— Уходи. Собрала вещи? Вызывай такси и уходи.

Он резко развернулся и вышел на балкон, впервые на её памяти хлопнув дверью. Юля застыла, пытаясь понять его реакцию, но никаких внятных мыслей в голову не приходило. Словно кто-то включил белый шум, и теперь он гудел в ушах помехами, отсекая всё извне. Как на автомате она вызвала машину, переоделась и запихнула Ленни в переноску. Подумав, оставила платье и туфли, отнесла пакеты и переноску в прихожую и снова посмотрела на Никиту — он словно прирос к балкону, не шевельнувшись ни разу за всё это время. В груди стало больно, что-то сдавило с огромной силой, не давая возможности вздохнуть. Юля прижала руку к горлу и вздрогнула, когда телефон оповестил о том, что такси подъехало. Надела куртку и подошла к балкону, робко открывая дверь.

— Я уехала, — сказала она, но Никита даже не обернулся. Тихо прикрыв за собой дверь, Юля в последний раз окинула квартиру, ставшую такой родной, взглядом, и вышла в подъезд. Пересекла двор, ни разу не обернувшись, чувствуя его взгляд спиной, положила вещи в раскрытый багажник, забралась на заднее сидение, пристроив Ленни рядом, и только тогда всхлипнула, подавилась слезами, обняв себя руками. Водитель покосился на дом, заметив застывшую на балконе фигуру, покосился на адрес, вбитый в навигатор, и едва заметно качнул головой, трогаясь с места. Очередной мажор выгнал очередную дурочку, ничего нового.

Когда она шла через двор, такая трогательная, маленькая, с пакетами и переноской, хотелось сорваться с места и бежать, крича, умоляя, настаивая, чтобы осталась. Только это было бесполезно, и всё, что Никите осталось — смотреть, как она уходит. Так же стремительно, как и ворвалась в его жизнь.

— Ты очень хороший, правда, но я… Я не сделаю тебя счастливым, понимаешь? А ты не сделаешь счастливым меня. Ты замечательный, самый лучший человек на свете, добрый, честный, надёжный. Ты обязательно найдёшь девушку, которая сможет оценить тебя по достоинству. А я… Кит, я люблю Диму. По-настоящему люблю, понимаешь?

— А я, значит, был не по-настоящему?

— А ты… Ты — это ты. Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня понять. Прощай.

И снова эти слова, обобщённые, за которыми кроется так много лжи и попыток скрыть собственное предательство. Наверное, это к лучшему, что Юля ушла сейчас, наверное, потом было бы ещё больнее. Хотя куда больше — Никита не представлял. Не нужен. Он не нужен ей, не был нужен Алине, он вообще никогда и никому не будет нужен. Пустое место. Ничто. Приз, который многие желают заполучить, но никто не знает, что с ним делать. Поставить на полку и сдувать пыль, или хвастаться перед друзьями? Ты очень хороший, но… И что делать с этим но он не знал. Он не хотел быть хорошим, он хотел быть нужным. Любимым. Необходимым. А не просто очень хорошим. Злость закипала медленно, поднималась к горлу, душила, отдавала горечью на языке. Никита медленно зашёл в гостиную, глядя перед собой пустым, невидящим взглядом. Не заметил, как разогнало свой ход сердце, как кровь прилила к лицу. Ты очень хороший, очень-очень хороший — звучало в голове набатом, билось в виски. Он никогда не станет для кого-то целым миром. Никогда не станет родным и близким. Он обречён оставаться просто хорошим. Не хорошим, сука, за-ме-ча-тель-ным.

Коробочка, которую Никита всё это время держал в руках, пролетела через комнату и ударилась во входную дверь, раскрываясь. Хороший-хороший-хороший — пульсировало в висках. Кружка с Юлиным недопитым чаем, чайник и тарелка с печеньем, пульт от телевизора, ноутбук — всё это летело на пол, рассыпаясь, как сыпалась его жизнь. В очередной раз. С очередной попыткой стать таким, как все. Стул ударился в кухонный шкаф, оставляя едва заметную вмятину на гладком дереве. Перед глазами плясали яркие точки, казалось, он может дышать огнём и плеваться ядом, дыхания не хватало, но Никита, не замечая, крушил всё, что попадалось под руку, превращая идеально начищенные, вылизанные кухню и гостиную в груду обломков. Хороший. Он устал быть хорошим, устал быть приятным, устал. Пальцы впились в стойку до хруста, по телу пробежала дрожь, сперва лёгкая, едва заметная, она постепенно перешла в крупную, заставляя сжиматься каждую мышцу. По лицу бежал пот, капал на гладкую поверхность стойки, а сердце сошло с ума, ломая изнутри рёбра.

Ему было пусто. И темно. Пустота, темнота и ненавистное слово «хороший», личный ад, из которого нет и не будет выхода. Ноги подкосились, Никита рухнул на пол, сжимаясь в комок, не ощущая слёз, текущих из глаз, не понимая, где находится и что происходит. Он только знал, что если свернуться и стать как можно меньше, всё пройдёт. Он исчезнет, боли не будет. Не будет ничего…

Никита не знал, сколько времени пролежал так, на полу, среди обломков мебели и своей мечты. Когда он пришёл в себя, было ещё светло, тихо шелестел дождь. Мышцы одеревенели, майка прилипла к телу, в горле саднило. Словно во сне, он оглянулся, разглядывая учинённый погром, провёл рукой по влажным волосам и медленно побрёл в ванную.

Юля не помнила, как добралась до дома — всю дорогу она держалась, чтобы не разрыдаться, попутно успокаивая шипящего Ленни, которому такие частые переезды явно не пришлись по душе. Но когда показался её подъезд, слёзы снова вскипели на глазах, и расплачивалась с таксистом Юля уже не автомате, стремясь как можно скорее оказаться дома, отгородиться ото всего мира и упасть в пучину отчаяния. Квартира встретила тишиной, свежестью — Маринка забыла закрыть окно на кухне, когда оставляла проветриться — и непривычным хаосом. То, что когда-то казалось привычным беспорядком, теперь резало глаз: брошенная на диване одежда, пара кружек на столе и подоконнике, небрежно брошенное на стул полотенце. Это составляло её жизнь, но сейчас раздражало.

Юля машинально расправила заломившуюся клеёнку на столе, перенесла в раковину кружки и несколько тарелок, расставленных по квартире, сбросила в стирку одежду и только перед подоконником зависла, поняв, что собирается вытирать пыль. Что она вообще творит? Сказка кончилась, можно возвращаться к привычной жизни. И в её жизни маниакального стремления к чистоте точно никогда не наблюдалось. Губы дрогнули, рука, держащая мокрую тряпку, разжалась, и Юля медленно опустилась на пол, прислонившись к стене под окном. Что она сделала не так, что сказала? Как умудрилась обидеть Никиту невинной, в общем-то, фразой? Она не знала. Но легче от этого не становилось, наоборот, слёзы хлынули из глаз, рыдания начали душить, заставив лечь на пол и прижать колени к животу. Потом ей станет легче. Позже. А сейчас надо просто это пережить. И всё будет по-прежнему. Хотя кого она обманывает? По-прежнему уже никогда не будет.