17

Таисия

Место, куда меня привезли, кажется мне ужасно знакомым. Естественно, я никогда не была в этом отеле. Небось, он закрылся задолго до моего рождения. Но на комоде в комнатах Марго де Анвиль, куда мы с Мишкой любили забираться в детстве, стояли фотографии в рамочках. И я абсолютно точно запомнила на них каждую деталь. Мать Армана, царственная и величественная, скупо улыбалась и рассказывала удивительные истории. О свадьбе Грейс Келли и князя Монако, где ей удалось побывать вместе с мужем. Об аудиенции у кого-то из правящих монархов и об этом вот знаменитом лет тридцать назад отеле.

Я еще раз медленно прохожу по всем комнатам и сама с трудом осознаю, что оказалась именно здесь. Конечно, о былой роскоши сейчас речи быть не может. Где-то постаралось время, а где-то — вандалы. Выбитые изразцы и темные пятна, оставшиеся после снятых зеркал и картин, все свидетельствует о мародерах. А значит, если до сих пор сюда заходят люди, то я смогу продержаться. Вот только кто меня обнаружит? Друзья или враги?

На слабых ногах я выхожу во двор. Вижу изгородь, а за ней — подступающий лес.

Выбраться отсюда! Как можно скорее!

Ковыляя, иду по тропинке к забору и, заметив в траве тушки птиц, останавливаюсь в ужасе. Ток!

По милому заборчику пропущено электричество. А значит, нужно найти какой-нибудь инструмент и оборвать цепь. Вот только где он может храниться?

Неспешно обхожу отель по периметру. Смотрю на каждую ячейку металлического забора, в надежде найти хоть маленькую дырочку. Бесполезно. И обойдя полный круг, уже готова разреветься. Фак!

Настоящая тюрьма, блин! Кто и зачем закрыл меня здесь?

Силюсь вспомнить хоть что-нибудь, но безрезультатно. Я прекрасно помню рассказы старой Марго. Могу наизусть прочесть любое стихотворение из русской или французской классики. Но понятия не имею, как оказалась здесь. За какие такие грехи?

Застываю в изумлении около ворот, заваренных наглухо. Кому и зачем понадобилось заключать меня в эту заброшенную гостиницу? Кто надеется на мою смерть и кому она выгодна?

Масса вопросов и ни одного ответа.

Как меня угораздило нарваться на злоумышленников? И где меня похитили? В России или во Франции? Ищут ли меня родные? И что сталось с Севой?

Кажется, я ехала к нему. Звонил его начальник… Генерал как-его-там…

Ну, подожди, — обрываю саму себя. — Сева давно уже не военный. Он работает с отцом… Может, здесь ловушка?

Но перед глазами мелькают какие-то кадры. Чья-то квартира в центре Москвы. Фотографии генерала с женой. Вот только мог ли он мне звонить? И где могли ранить Севу?

Сердце екает от тоски и боли. Почему я повелась на уговоры крестной и Мишки? Как вообще могла уйти из ресторана, не дождавшись Севу? А что потом? Это было в Москве…

Не могу вспомнить, хоть ты тресни!

Уже по дороге к самому отелю чувствую, как ноет предплечье. Задрав рукав, смотрю на маленькие свежие точечки, зияющие на венах. Эти твари похитили меня, что-то вкололи и оставили умирать в заброшенном отеле.

Забросили в заброшку!

Но я не дамся! Найду, как выкарабкаться. Главное сейчас — разыскать инструмент и попробовать разорвать на заборе сетку. Или накинув на ворота какой-нибудь диэлектрик, постараться перелезть. Но этот вариант более опасный. Так можно и в канцелярию к святому Петру заглянуть. А мне туда еще рано.

Придется обшарить помещение, может, там найдется что-нибудь годное. Плоскогубцы какие-то или ножницы по металлу. Должны же быть тут мастерские. Мало ли что могло поломаться!

Снова захожу в здание. Крепкое и очень красивое. С круглым высоким крыльцом, башенками и расписными сводами. Сначала бреду в офисную и техническую части. Но тут кроме допотопных компьютеров и каких-то старых документов ничего нет. Все свалено в кучу.

— Марго, помоги! — обращаюсь я к своей прабабке. — Ты же тут была и все знаешь.

— Найди сначала еду и воду, — напоминает мне внутренний голос. — Похоже, быстро ты отсюда не выберешься.

Тоже верно. Пока силы есть, нужно обследовать всю территорию и найти те самые источники, ради которых народ перся сюда, как сумасшедший. Ну, и кухню! Хотя сколько лет прошло, как отель стоит в запустении? Двадцать или тридцать? Скорее всего, тут ничего не осталось.

По битой плитке и заросшим травой дорожкам медленно обхожу свои владения. Несколько раз натыкаюсь на массивные мраморные чаши с фонтанчиками. Но вода из них в последний раз наверняка шла в день взятия Бастилии. Странное место. Очень странное. Почему же я тут оказалась? Если у моей родни потребовали выкуп, то должны содержать меня в лучших условиях. Хотя бы кормить и поить. А если хотели грохнуть, пристрелили бы прямо на набережной…

— Стоп! — останавливаю себя и даже вскрикиваю от неожиданности. — Точно! Набережная Сены! Я была в Париже и пошла гулять с Ленками…

Вот только дальше не помню. Потираю лоб, будто это поможет справиться с амнезией, и, осторожно переступая, бреду по заросшей аллейке. А выйдя к длинному бассейну, лентой извивающемуся вокруг здания, понимаю, что нужно идти вдоль него. Источник должен быть где-то рядом. Мне даже кажется, что я чувствую запах воды. Осталось только найти ее.

Иду, ускоряя шаг, и останавливаюсь, зацепившись курткой за колючий куст. Малина, а следом чахлый кустик смородины. А еще розы, за годы запустения превратившиеся в шиповник. Но цветы можно есть. Бабушка Тая как-то делала варенье из роз. Найти бы еще сахар. Но сначала воду!

Но все бесполезно. Никаких ручейков или краников, ни даже лужицы.

Мать вашу! Блин!

Кажется, так ругается папа.

«Ты лучше вспомни его рассказы о молодости. Где его там носило? Как приходилось выживать?»

Некстати вспоминаю его байки, как запекали картошку с Гером и крестной. Нужно положить в угли… Только где бы мне это все взять?

Самой себе этот вариант кажется несбыточным.

«А ну-ка, не раскисай, спиногрыз! — рыкает на меня отец. — Продержись до прихода наших!»

Кулем оседаю на землю. И обхватив руками урчащий живот, захлебываюсь слезами.

— Папа, папочка! Как ты там? Выздоровел или нет?

И одно знаю абсолютно точно, если отцу удалось оправиться после новомодной заразы, он меня везде найдет. Землю рыть будет зубами, но отыщет.

Сева тоже. Этот еще всем морды набьет по дороге. Лишь бы только поднялись с больничных коек мои любимые мужчины и нашли меня.

Сколько мне тут сидеть и их ждать? И для чего меня вообще заперли в этой клетке?

Бреду вдоль узкого извивающегося бассейна, больше похожего на канал или рукотворную реку, лениво всматриваясь в боковые стенки. Если хоть где-то есть вода, то возможны протечки. И если найти мокрые плитки, то проблема с водой будет решена.

Обхожу раз за разом и чуть не падаю от изнеможения. Все сухо. Словно эти стены никогда не знали, что такое влага. Бреду, не чуя ног от усталости, и, присев в тени пальм и каких-то кустов, замечаю в стороне апельсиновое дерево. Со всех ног бегу к нему и, тряхнув тонкий ствол, уже через секунду ищу в высокой траве парочку толстокорых апельсинов. На ум приходят слова отца, невзначай брошенные когда-то давно крестной.

— Кто бы мне сказал, Лилька, что на улице будут валяться апельсины, а я спокойно пройду мимо. Не поверил бы ни за что!

— А помнишь, во дворе абрикос рос? — смеясь, спросила Лили. — Никто никогда не видел спелых плодов…

Теперь моя очередь обносить чужой сад!

Разрываю апельсин и, подумав о крестной, чувствую угрызения совести. Лиля всегда хотела как лучше для меня. А я ей нахамила. Если вернусь домой, сразу попрошу прощения…

Если вернусь…

Долька апельсина, которую я с такой жадностью глотаю, почти не жуя, колом становится во рту.

— Нужно постараться, — говорю я громко. Ради отца и крестной. Ради нас с Севой.

Заставляю себя подняться и продолжить обход. Временами приходится пробиваться через заросли. Останавливаюсь, пытаясь понять, где нахожусь, и тут же отчетливо вспоминаю фотографию Марго. Она и еще одна старушенция стоят около фонтанчика, похожего на античный. В стену вмонтирован кран, а из него бьет вода. Вот только мимо него я не проходила.

Теперь уже я озираюсь по сторонам. Слышу пение птиц и неожиданно прихожу к мысли, что нужно будет устроить ловушку. Может, и поймаю кого-нибудь на обед. Да простит меня Гринпис, но на травке и апельсинчиках я долго не протяну.

Я замечаю пресловутую чашу, когда почти полностью обхожу здание. Древний мрамор привычно греет ладони. Вот только поверхность античной раковины совершенно сухая. Ни капельки воды! Дергаю кран, стервенея от злости и отчаяния.

— Дай мне попить! — кричу, ударяя по толстому металлу. Бесполезно. Усевшись на землю, реву от безысходности. И совершенно случайно поднимаю голову, будто бы на взгляд. Кто-то следит за мной? Не может быть!

Но ветки кустарника колышутся в такт. Взрослый человек там точно не пройдет. А вот ребенок… Хотя откуда тут могут взяться дети? Если верить сказкам Марго, то этот отель построили специально в уединении, вдали от всех населенных пунктов. Дабы никто не мешал богатым и знаменитым. Уже смеркается, и холодный ветер приносит с моря тоску и тревогу. Кутаюсь в куртку и быстро захожу в здание. Пока не стемнело, нужно найти место для ночлега. За этим дело не станет. По широкой мраморной лестнице, до сих пор сохранившей первозданную красоту, я поднимаюсь на второй этаж и заглядываю в первый попавшийся номер. Натыкаюсь взглядом на белоснежные сатиновые простыни и пакет с едой. Трясущимися руками хватаюсь за клапан. Но сил открыть не остается. Рву от нетерпения. И с удивлением нахожу внутри судки с продуктами и бутылку воды. А между ними всунут обычный канцелярский конверт. Затаив дыхание, выуживаю тонкий белый листок и бегло окидываю строки, написанные от руки. Незнакомый почерк, сухие слова, сложенные в странный ультиматум.

«Время идет, Таис. Я даю тебе ровно месяц. Надеюсь, в полной тишине ты вспомнишь, где мои драгоценности. Тебе нужно в точности назвать место, где они хранятся. Как только моя собственность окажется у меня, ты обретешь свободу. Через указанное время еда и питье перестанут поступать. С надеждой на твою память и сообразительность, А».

— Я не знаю, о чем речь! — кричу, оглядывая комнату. — Дай фотографию! Объясни, как они выглядят, твои драгоценности! У меня и своих полно! Зачем мне воровать что-то?

Перевожу дух, пытаясь отыскать камеры наблюдения, и снова кричу как резаная.

— Кто ты? Где я их у тебя украла?!

Вылетаю из комнаты, в надежде забиться в темный угол и там переночевать. Но желание выспаться в нормальной постели перевешивает чувство голода.

— Жри это сам! — кричу исступленно, что таинственный похититель слышит и видит меня. И демонстративно выставив пакет из номера и закрыв дверь на старый ободранный засов, прямо в одежде заваливаюсь спать.

Ночью мне снится Сева. Понурый и злой. Я прыгаю к нему на руки и он, подхватив меня бегом несется в мою спальню в доме на Елисейских полях. Это невозможно, я знаю. Наши семьи как сговорились против нашего брака. Ну и пусть. Сейчас главное, выбраться отсюда. И уехать к Севе…

Просыпаюсь, дрожа всем телом.

Как же я соскучилась по тебе, мой любимый!

А следующим утром я бегом спускаюсь вниз. Прямиком несусь в офисную часть и, найдя перьевую ручку, заполняю ее чернилами. Впервые в жизни! А потом вывожу на мятом листе бумаги.

«Уважаемый мусью! Ваши претензии считаю необоснованными, пока вы не сообщите мне, где и при каких обстоятельствах я похитила вашу собственность. А также представьте ее фотографию. Надеюсь, тогда мне удастся что-нибудь вспомнить».

И прицепив листок к старому мутному зеркалу в фойе, иду гулять. Но время от времени резко оглядываюсь. Не знаю, что лучше, куковать одной в заброшенном отеле или точно знать, что рядом кто-то есть.

Чувствую на себе взгляд, но так и не могу определить, где прячется мой неуловимый наблюдатель.

И найдя единственный целый шезлонг, решаю забить на свои горести и сосредоточиться на главном. Что от меня хотят? И кто? Осторожно присев на деревянную старинную кушетку, дальнюю родственницу сегодняшних лежаков, пытаюсь понять — выдержит меня эта хлипкая конструкция или нет. Вроде все нормально. Запахнув поплотнее куртку, накидываю на голову капюшон. Осторожно ложусь и закрываю глаза.

Идея переодеться в одежки Шарлен была замечательная. Вот только обернулась для меня похищением. А значит, следили и точно знали, как выглядит каждая из дочерей Виктора Пахомова. Мне казалось, что рваные джинсы-скинни и черная широкая толстовка с начесом сделают меня незаметной. Но вот тут я ошиблась, конечно. Машина затормозила рядом со мной, и меня окликнули. Я лишь сделала шаг, намереваясь поздороваться, как в мое бедро кто-то засадил иглу и ввел какую-то гадость. До сих по ужасно пить хочется и есть почти не могу. Облажалась я. Саму себя перехитрила. Вот же дура! Нужно было перетянуть на свою сторону Мишку. Поговорить с ним. Убедить в моих чувствах к Севе. Объяснить, что нельзя разлучать влюбленных. Он бы помог обязательно. И в аэропорт отвез бы. А так… я понадеялась на себя и попалась. Непозволительное легкомыслие.

Подставляю лицо солнышку и лишь на секунду прислушиваюсь. Где-то в зарослях поют птицы. Да и немудрено, тут как в джунглях.

Где я еще налажала, и что хотят мои похитители? Драгоценность, блин! Да их особо не водилось у Алисии. Или говоря «мать», имеют в виду крестную? Так той вообще воровать нет смысла. Все содержимое сокровищницы де Анвилей принадлежит ей. А там наши предки наскирдовали много. Нет смысла Лиле заниматься воровством.

Сама мысль мне кажется смехотворной. Воровство и Лиля! Несовместимые понятия. Крестная всегда выше низменных страстей. Папа ее с детства кличет Золотой королевой. А королевы никогда ничего не крадут!

А родную мать я не знаю. Хотя стараюсь сейчас наверстать упущенное. Разглядываю ее фотографии. Такие живые и естественные. И в который раз удивляюсь, как Алисии удалось подметить чудесные моменты.

Прайд львов, бредущий по саванне. Львята носятся вокруг родителей. Львица шагает с гордо поднятой головой, а к ней ластится лев. Все как у людей. Настоящая супружеская пара. Или снимок с гориллами. Вожак ест, а остальные на него смотрят. Объектив Алисии выхватил печальные и мудрые глаза самок. Смотришь в них, и не верится, что это приматы. Особенно в сравнении с некоторыми людьми с пустыми взглядами и глупыми ухмылками.

Но ноутбук Алисии никак не подходит под определение «драгоценность». Что же еще? Перебираю в голове тот нехитрый скарб, который я захватила из Мюнхенского дома. Швейцарские часики известной марки. Их отец дарил Алисии на месяц знакомства. Футляр для очков в японском стиле. Черный деревянный корпус инкрустирован цветами из перламутра. Дорогая вещица. Но на драгоценность тоже не тянет. Что же тогда? Шелковый платок от Гермес, что ли?

Вздыхаю, чувствуя, как накатывает отчаяние. Даже дышать становится трудно, а в горле застревает ком. Смаргиваю слезы и уже готова разрыдаться от отчаяния, когда слышу невдалеке тоненькое поскуливание и детский плач.

Галлюцинации у меня, что ли?

Подскочив, бегу на звук. Но в последний момент заставляю себя остановиться и прислушаться. Нет, мне не показалось. Действительно, где-то рядом слышатся голоса детей и тихий собачий стон. Из-за широких листьев декоративной банановой пальмы пытаюсь разобрать, что происходит на небольшой полянке. Белобрысый худой мальчишка лет двенадцати копает яму, похожая на него девочка, скорее всего сестра, плачет и умоляет пожалеть собаку. А та лишь шумно вздыхает. Отвернула голову, смирившись с неизбежным концом.

Прислушиваюсь к говору. Дети слегка глотают звуки и используют сокращения. Наверняка выходцы из Бельгии или Швейцарии.

— Вы что тут делаете? — спрашиваю, выходя из укрытия. — Хотите собаку живьем закопать?

Мальчишка замирает как вкопанный, а девочка принимается рыдать с удвоенной силой.

— Простите, мадам, мы ее сейчас унесем.

— Что с ней? — наклоняюсь к бедному животному. Замечаю кровь на земле и понимаю, что дело плохо.

— Ее застрелили, — всхлипывает мальчик, теряя выдержку. — Папа сказал, что она все равно умрет.

— А почему он не пришел с вами?

— Так подземный ход очень узкий. Только мы можем пролезть. Даже вы застрянете, не то, что папа.

Присаживаюсь около собаки. Черный спаниель со светлыми подпалинами лежит на какой-то тряпке и уже приготовился умирать. В глазах смертельная тоска, которую ни с чем не спутаешь.

— Кому же ты помешала, моя хорошая? — бормочу на французском. И осмотрев животное, нахожу пробитую пулей заднюю лапу.

— Я вытащу пулю и спасу вашу собаку, — жестко говорю детям.

— Но у нас нет денег, мадмуазель, — качает головой мальчик. — Мы не сможем расплатиться.

— Мне не нужны деньги, — отрезаю я. — Нужно только позвонить по телефону. Номер я продиктую, и сообщить, где вы меня видели. Сможете сделать? Сами? Или родители?

— Конечно, — кивает мальчик и заявляет хвастливо. — У меня есть сотовый телефон. Для Буськи я позвоню куда угодно.

— Хорошо, — улыбаюсь я. — Дай мне трубку на одну минуту. И пойдем внутрь оперировать собаку. Иначе она истечет кровью.

— А вы никуда с моим телефоном не удерете?

— Нет, — мотаю головой. Куда я могу деться, если все ограда под напряжением? Есть еще надежда на подземный ход, через который прошли дети. Знают ли мои похитители о лазейке? Скорее всего, нет!

— Ну, давай же, — прошу мальчишку и сама не верю, что все так просто.

— Нет, — мотает он головой. — Вы сначала Буське помогите. А потом я дам позвонить…

«Какой жадный мальчик, — усмехаюсь мысленно и чуть не реву от досады. Но держусь. Ни в коем случае нельзя показать, как этот звонок важен для меня. Перебираю в уме номера родственников и неожиданно понимаю, что кроме маминого не помню ни один номер.

«Значит, придется звонить крестной», — решаю, сжав зубы, а вслух командую противному пацану.

— Тогда бери собаку и шагай за мной!

Набор хирургических инструментов и кетгутовые нитки я нахожу в кабинете врача. Там же лежат шприцы. Не одноразовые, а стеклянные, в металлической оправе. Подбираю к ним иглы и ищу обезболивающее. Хоть какое-то подобие анальгина.

— На втором этаже стоят бутыли с водой. Тащи их сюда, а заодно и простыни из любого номера, — велю я мальчишке. Перетягиваю жгутом лапу и шепчу спаниэлихе. — Потерпи, Буська. Ты мой лотерейный билет. Мальчишка приносит воду и белую ткань. Если бы пришлось оперировать человека, я бы опасалась пользоваться нестерильными принадлежностями. Но у собак процесс регенерации протекает гораздо быстрее.

Кладу в допотопный стерилизатор инструменты, шприцы и иглы. Напряженно наблюдаю, как загорается маленькая красная лампочка на борту и с удивлением замечаю протянутую руку со стареньким Алкателем.

— Вот, — краснеет мальчишка. — Можешь позвонить. Я думал, ты нас надурить хочешь.

— Большое спасибо, — киваю я и, взяв в руки сотовый, оглядываюсь по сторонам. Камер наблюдения тут вроде нет. Отхожу чуть в сторону и, быстро набрав номер крестной, тараторю, стоит ей только ответить.

— Мама, это Тая. Меня держат в «Роял редженси». Помнишь, Марго нам о нем рассказывала…

— Доченька моя, — всхлипывает мама. — Сейчас мы за тобой приедем. Не клади трубку…

— Тайка, — хрипло рычит Сева. — Я еду за тобой.

— Будь осторожен, — вздыхаю, силясь не разреветься. — И денег на этот номер положите! — справившись со слезами, даю указание.

— Сейчас теще скажу, — коротко бросает мой любимый и снова басит мне в ухо. — Держись, Тайка, слышишь?!

Всхлипываю, как маленькая. Утираю нос рукавом куртки и, сняв ее, обматываю вокруг талии простыню. Ну, чем не доктор девятнадцатого века?

— Простыни порвите на узкие полосы, — прошу я мальчишку и девочку. Они завороженно смотрят на меня.

— Лапу вашей Буське перебинтуем, — поясняю я, наливая воду в ковшик и, добавив щепотку марганца, промываю рану. Делаю изнывающей от боли собаке инъекцию.

— Пуля прошла навылет, но кость не задета, — объявляю я детям. — Скоро ваша Буська будет бегать как новенькая.

Осторожно сшиваю ткани. Собираю воедино разорванные мышцы и сухожилия. И запрещаю себе реветь.

— Потерпи немножко, — прошу собаку. И забинтовав конечность, глажу ее по голове. — Ну, вот и все, детки. Можете забирать.

— Спасибо вам, — улыбаются они. Мы с парнишкой заворачиваем Буську в простыню и осторожно несем к выходу. Дохожу вместе с ними до невысокого полуразвалившегося грота. И с тоской наблюдаю, как мои новые знакомые осторожно опускаются в узкий развал. Я там точно не пролезу.

— Как вас зовут? — спрашиваю напоследок.

— Мишель и Грета, — смеется мальчик, машет рукой. — А вас?

— Таис, — отвечаю я и неожиданно замечаю, как у ребенка расширяются от страха глаза. Резко поворачиваюсь, но не успеваю отскочить в сторону, когда на меня обрушивается страшный удар. Теряя сознание, слышу испуганные крики детей.

В последний момент успеваю подумать, что Грета и Мишель в безопасности. Взрослый человек не сможет спуститься в грот. А если рискнет — похоронит себя заживо.