Глава десятая, в которой я теряю и приобретаю
Ты мне скажешь: «Не может быть этого! Мы с тобой — на разных планетах!» Я рассмеюсь и окна открою. Я — это ты, и всегда был тобою.
Белая гвардия. «Я с тобой»
Рым был ещё жив, когда дверь за Ибором и Эллейн закрылась. Он умирал медленно. Я чувствовала, как постепенно гаснет руна на моём лбу, смотрела, как стекленеют его глаза, слабеет дыхание.
Кровь из моей груди, рассечённой ножом Эллейн, капала на рану Рыма, смешивалась с его кровью, но я не обращала на это никакого внимания. Медленно подняв руку, я прикоснулась кончиками холодеющих пальцев к пока ещё тёплой щеке орка и прошептала:
— Прости меня, Рым. Я всё-таки погубила тебя. Второй раз в жизни я погубила того, кто был мне дорог. Сначала Олег, теперь ты. Это я во всём виновата…
Я опустила голову и осторожно прижалась ухом к груди Рыма. Сердце ещё билось.
И вдруг он вздрогнул. Очень слабо, но всё-таки вздрогнул. Я резко подняла голову и наткнулась на напряжённый, почему-то странно знакомый взгляд Рыма.
— Я хочу… сказать… — каждое слово давалось ему с огромным трудом. — Я люблю тебя, маленькая…
Я вздохнула.
— Знаю. Я тоже люблю тебя.
Я думала, что говорю это только для того, чтобы поддержать его и утешить. Чтобы на пороге смерти он знал, что был небезразличен мне. Но, сказав «я тоже люблю тебя», вдруг поняла, что это правда.
А Рым уже, слабо улыбнувшись, закрыл глаза.
Мне хотелось кричать. Стучать кулаками по стене, топать ногами, что-то делать… Но что может изменить ситуацию? Что способно остановить саму смерть, если она решила забрать Рыма?
Медленно и плавно мне на нос опустилась снежинка, ласково пощекотав переносицу. Чьё-то дыхание коснулось щеки, остудив злые слёзы, и прямо передо мной вдруг мелькнули знакомые голубые глаза.
— На самом деле ты знаешь, что нужно делать. Подумай хорошенько, Линн.
Глаза моргнули и исчезли. Я не успела даже рта раскрыть, чтобы спросить что-нибудь у Хранителя. Но он, видимо, был уверен — я догадаюсь.
Кажется, меня многие переоценивают. Я не врач и не маг. Да, я демиург, но пользоваться своей так называемой силой не умею. Да и нельзя вроде как. Что в такой ситуации я могу сделать?..
Я задумчиво наклонила голову, и взгляд упал на царапину, оставленную на моей груди кинжалом Эллейн, с которой всё ещё медленно капала кровь… прямо на рану Рыма.
И внезапно я вспомнила.
Просто. Чертовски просто. Ведь я же сама всё это придумала!
Когда Милли только-только встретила отряд Рыма, через пару дней они, остановившись на ночлег посреди Тихого леса, впервые разоткровенничались. И тогда орк и рассказал кое-что о себе своим попутчикам.
— Вы когда-нибудь слышали о ритуале Слияния? Для того чтобы его провести, не обязательно быть магом. Когда тот, кто тебе дорог, находится на пороге смерти, ты можешь осуществить Слияние. Это значит, что ты отдашь умирающему часть своей жизненной силы, своих способностей, если они есть. Вы всегда будете ощущать друг друга, как будто являетесь единым целым. Только так можно вырвать законную добычу из рук Дариды. Крепко связанного с живым она не сможет забрать в своё царство.
— К чему ты это, Рым? — спросила Эмиландил, нахмурившись.
Орк усмехнулся, нервно сжимая в руках чашку с бодрящим травяным настоем.
— Мой отец был странным орком, Милли. Он дружил со светлым эльфом. Наверное, за всю историю Эрамира ты днём с огнём не сыщешь другой подобной дружбы. Они встретились в детстве, когда ни тот, ни другой не знали, что вообще-то им положено друг друга ненавидеть, и однажды отец помог Митаэлю победить его обидчиков при помощи рунной магии. Они пронесли эту дружбу через всю жизнь, скрывая её ото всех. А когда им обоим исполнилось по двадцать, на деревню, где жил отец, напали разбойники. Люди. Их тогда разбили, но отец получил смертельную рану. Узнав об этом, Митаэль, не колеблясь, провёл обряд Слияния. Это было странно для всех, кроме них. Связанные всегда умирают одновременно — один не может жить без другого, так как является его продолжением. И Митаэль умер в ту же ночь, когда погиб отец. Так и получилось, что, кроме рунной магии, я ещё немного владею магией светлых эльфов …
Я улыбнулась. Такой же необычный, как и Милли с её странной, непохожей на других тёмных эльфов, магией, Рым понравился мне сразу. С первого «взгляда». И хоть я никогда не описывала подробности проведения обряда Слияния, всё же я прекрасно знала, как именно нужно его проводить.
На пол полетела одежда. Мне нужно быть обнажённой, чтобы жизненная сила текла через все поры в коже, проникая в Рыма. Ему, конечно, тоже лучше раздеться, но снимать с него сейчас штаны и рубашку я не хотела — вдруг он умрёт в процессе? Нет уж, и так сойдёт.
Дальше нужно было смешать мою кровь с кровью умирающего, что уже случилось ранее. Эллейн, как оказалось, очень кстати меня так сильно ранила — иначе бы пришлось что-то придумывать, чтобы выжать из себя хотя бы капельку драгоценной жидкости, а никакими острыми предметами я не обладала. Мечи и ножи у Рыма отняли ещё в лесу.
Я прижалась к орку, широко раскинув руки и ноги, как морская звезда. Грудь к груди. Так, всё правильно.
Приблизив свои губы к его, я вздохнула и начала тихо говорить:
— Плоть от плоти моей, кровь от крови моей. Возьми мою жизнь, стань моим продолжением, свяжи себя со мной, оставшись там, где я сейчас. Пусть наполнится жизнью тело твоё, и раны затянутся. Пока жива я, жив ты. Пока жив ты, жива я. Плоть от плоти моей, кровь от крови моей, связанный со мной, любовь моя, брат мой.
С каждым словом я чувствовала, как силы покидают меня. Клонило в сон, голова кружилась… Но я всё-таки смогла произнести всё до конца, благо фраз было немного.
А когда я закончила, легко поцеловав Рыма в щёку и уже почти проваливаясь в небытие, он неожиданно открыл глаза.
Каре-зелёные. Только теперь у них были не вертикальные, а самые обычные круглые, человеческие зрачки.
Именно в тот миг я узнала его…
И потеряла сознание.
.
Я парила в невесомости, слушая, как поёт сердце.
Ветер, подхватывая тело, нёс меня вперёд. Вперёд, туда, где он ждал меня. Я чувствовала его каждой клеточкой невесомого тела. Он ждал, и я летела, широко раскидывая руки, потому что точно знала — он поймает. Всегда ловил.
Поймал и на этот раз. Прижал к себе крепко-крепко, сжав так сильно, что, будь это наяву, сломал бы мне все рёбра. Но здесь я только рассмеялась, взъерошивая обеими руками его светло-русые, мягкие, как шёлк, волосы.
Сколько нам лет сейчас и здесь?
А какая разница? Разве у души есть возраст?
Разве может быть возраст у вечности?
Он выдохнул мне в макушку что-то неразборчивое, и я, опять рассмеявшись, подняла голову, наткнувшись на те самые каре-зелёные глаза, которых мне так не хватало.
Он и смотрел на меня по-прежнему, и от этого взгляда кто-то маленький и окровавленный в глубине моей души зализал все раны и тихонечко запел.
— Олежка…
— Полиша…
Брат взял моё лицо в ладони, словно не мог наглядеться.
— Как давно… Господи, как давно!
Я подняла руку и прикоснулась к его щеке.
— Это ты…
Он порывисто вздохнул и вновь обнял меня, запустив пальцы в мои кудряшки и лихорадочно перебирая их, почти как я недавно его волосы.
— Я скучала.
— Я знаю. Я… Полиша, я ведь был рядом с тобой.
— Что?
— Да. После… Я просто не смог уйти. Цеплялся изо всех сил и смог остаться. Я ходил за тобой, как привязанный, старался утешить. Когда ты лежала в больнице, сидел рядом и шептал ласковые слова тебе на ухо, хоть ты и не могла услышать. Я надеялся, что хотя бы парочка из них долетит до тебя каким-то чудом.
— Олежка… — я приподнялась на цыпочках и стала осыпать поцелуями лицо брата. Постепенно напряжение исчезло из его глаз, тревожные морщинки разгладились. — Спасибо тебе. Но почему ты не ушёл? Ты ведь… умер… и не в силах был мне помочь — никак!
— Полиша… — прошептал брат так нежно и трепетно, что у меня внутри всё ласково и радостно заискрилось. — Я не мог уйти, понимаешь? Как бы я ушёл от тебя, если я люблю тебя? Люблю больше, чем солнце, летние школьные каникулы, больше, чем валяться на траве и смотреть в синее небо, больше, чем новогодние подарки и мамины праздничные столы, больше, чем всё на свете. Я люблю тебя больше, чем саму жизнь. Понимаешь?
Кажется, только в тот момент, когда я услышала эти слова, которых ждала так долго, я наконец-то склеилась. Все осколки, на которые я когда-то разбилась, заняли свои места и стали тем же, чем были раньше. И ни одного некрасивого шва не осталось…
— И ты… не сердишься на меня?
— За что?
— За то, что осталась жива. Что не спасла. Не позвонила в тот вечер…
Он только рассмеялся и покачал головой, а глаза засветились настолько ярко, что малейшие сомнения растаяли, как туман поутру на злополучной Тропе.
— Нельзя так любить… — прошептала я ту мысль, которая настойчиво грызла меня со дня смерти Олега.
Брат с видимым удовольствием взъерошил мои волосы, провёл ладонью по щеке, вызвав улыбку, а потом чмокнул в нос.
— Только так и можно, маленькая. Только так.
И почему-то я ему сразу поверила.
— Нам, кажется, пора, — вдруг сказал Олег, осматриваясь.
— Почему? И вообще, где мы?
— Какая разница? — он улыбнулся. — Мы просто без сознания. Но скоро придём в себя. Иди сюда, Полиша. Возвращение точно не будет безболезненным.
Я вновь прильнула к нему, спрятавшись на широкой груди. Брат обнял меня и чмокнул в макушку.
Мы уже начали таять, когда я вдруг спросила:
— Ты будешь… держать меня?
— Конечно, маленькая, — его тихий голос был полон нежности. — Всегда. Вечно.
И впервые в жизни я подумала, что вечность — очень красивое слово.
.
Возвращение в реальность действительно оказалось не лишённым неприятных ощущений. Точнее, оно состояло почти сплошь из них. Конечно, если учитывать только состояние тела, потому что душа моя пела такие радостные песни, что, клянусь, будь рядом хоть немного алкоголя — напилась бы от счастья впервые в жизни.
В голове стучало, в горле пересохло, а во рту поселился настолько неприятный привкус, как будто я только что съела дохлую мышь. Всё тело ломило и крутило, в ране на груди неприятно пульсировало, а к животу будто раскалённый утюг приложили.
В общем, препакостное состояние. И оно бы, несомненно, огорчило меня, если бы не факт возвращения… хм… кое-кого с того света. Причём во всех смыслах кое-кого…
— Как мне теперь тебя называть? — это был первый вопрос, который я выдавила из себя, когда смогла наконец собраться с мыслями и разлепить склеившиеся губы.
— В этом мире, пожалуй, Рым, — прошептал брат. Мне показалось, что ему сейчас в тысячу раз хуже, чем мне. Ещё бы, я всё-таки просто делилась силами, а у него была такая рана здоровая. И пусть она заросла, но наверняка ещё не перестала болеть.
— Хорошо… Рым, — я кивнула и улыбнулась. Глаза брата (теперь у него были самые обычные зрачки — видимо, это последствия ритуала Слияния) вспыхнули нежностью.
— А я… тебя?
— Как хочешь.
— Хорошо, — он слегка улыбнулся. Улыбка была очень слабой, но всё же — она была!
Я вздохнула и, протянув руку, прикоснулась к щеке брата.
Тёплый. Живой.
— Как ты себя чувствуешь?
— Бывало и получше. Но это пройдёт полностью примерно через полчаса-час. А пока нам с тобой надо подумать, как сбежать от этих придурочных реформаторов.
Я хихикнула.
— Кажется, вместе с прошлой жизнью ты вспомнил кучу словечек из нашего мира.
Рым хмыкнул.
— Думаю, я их и не забывал никогда. Просто ритуал Слияния заставил меня… то есть, нас… вспомнить всё и взглянуть друг на друга по-новому. Помнишь, когда ты только появилась в Эрамире, Браш пытался прощупать тебя, и не смог? А потом попытался я, и ты упала в обморок, испытав дикую боль? Да и мне, признаться, было не слишком приятно.
— Помню, — я кивнула. — Кстати, действительно интересно, что тогда случилось.
— Я уже говорил тебе — я коснулся твоей души. И наши души узнали друг друга. В тебе вновь всколыхнулась вся та боль, которую ты испытывала после моей смерти. Я же ощутил и твою боль, и свою собственную — мне ведь тоже было плохо, когда я понял, что больше не смогу обнять тебя, поговорить с тобой, утешить. Но того краткого касания было недостаточно для того, чтобы узнать друг друга окончательно, мы просто начали испытывать необъяснимую симпатию, потому что наши души притягивались между собой.
Я смутилась.
— Да уж, какие-то не совсем братские нас одолевали чувства.
Рым, улыбаясь, смотрел на мои покрасневшие щёки, и в этой улыбке было так много от прежнего Олега, что я чуть не набросилась на него с объятиями опять, но вовремя сдержалась — сейчас ему было не до них.
— Это нормально, маленькая. Души испытывали друг к другу влечение — в совсем ином смысле этого слова — а тела, не состоящие в родстве, приняли его в том самом смысле. Я считал, что желаю тебя как женщину, тогда как пробудившиеся чувства были любовью к сестре. И… знаешь, маленькая, мне почему-то кажется, что если бы мы сорвались и переспали друг с другом, то уже никогда не вспомнили бы прежние чувства и отношения.
«Верно», — шепнул у меня в голове тихий голос Хранителя. Я вздрогнула.
— Боже… Как хорошо, что мы всё-таки вспомнили.
Рым рассмеялся.
— Видишь, даже в появлении этой стервы Эллейн есть кое-что положительное. Если бы не она со своей мега-магией, мы бы так и пребывали в заблуждении, что испытываем друг к другу физическое влечение, тогда как это было лишь влечение душ.
— Лишь?!
Я даже обиделась.
А Рым взял и подмигнул мне. Хм, этому бессовестному… орку… явно стало лучше.
— Самое лучшее «лишь» в моей жизни, Полиша.
И я тут же его простила.
— И всё-таки… Как ты собираешься сбежать отсюда, братик? Эта мегера Эллейн очень сильный маг. Вряд ли она не предусмотрела абсолютно все варианты.
— Это невозможно, сестрёнка. Абсолютно все варианты не может просчитать никто.
А мне почему-то вспомнились слова Эллейн: «Запомни, орк: нет ничего невозможного. Это только вопрос фантазии и изобретательности, а ещё — веры в себя».
Видимо, у нашей рыжей знакомой этой веры в себя было хоть отбавляй.
Но теперь её хватало и у меня тоже. Ведь рядом был брат.
.
Я лежала на груди Рыма, он обнимал меня сильными руками, и мы молчали. Времени до того, как нас решат побеспокоить, было предостаточно — ритуал проводится на рассвете, а сейчас вечер был в самом разгаре. Кормить нас — точнее, меня, поскольку реформаторы думали, что орк умер — явно не собирались. А зачем? Всё равно завтра помру, чего на драгоценную меня еду переводить?
В принципе, логично. Вот только есть очень хотелось. А ещё Рыму нужны были силы. Именно поэтому он и дремал сейчас, крепко прижав меня к себе. Может, от этого кратковременного сна у брата хоть немного сил прибавится.
А я, чтобы отвлечься от сосущего чувства голода в животе и медленно замерзающей филейной части — одеться я так и не соизволила — мысленно потянулась к Хранителю.
Он не покидал нас с братом ни на секунду, пока мы были у реформаторов — теперь я почему-то ясно чувствовала это.
«Ты здесь?»
«Здесь, — в его голосе мне почудились облегчение и радость. — Ты… счастлива, Линн?»
Я улыбнулась и тут же поняла — если Хранитель и не видит моей улыбки, то уж чувствует-то он её точно. Откуда во мне эта уверенность?
«Ты ведь знаешь. Если ты был со мной всегда, с момента рождения… Ты всё знаешь».
«Да, — сказал он мягко. — И я чувствую каждую твою эмоцию. Я настроен на тебя, как радиоприёмник на определённую частоту. Когда ты счастлива, я тоже счастлив, а когда грустишь, я тоже грущу».
Я вздохнула.
«Должно быть, это не очень приятно. По крайней мере мне бы точно не понравилось, если бы я была постоянно настроена на какого-то человека и чувствовала то же, что и он».
Хранитель рассмеялся.
«Это не просто приятно, Линн. Это восхитительно».
Я уже хотела спросить, что он имеет в виду, как Хранитель вдруг поменял тему разговора:
«Ты хотела что-то у меня спросить? Насчёт ритуала Слияния?»
«Да, — я мысленно кивнула. — Где мы оказались, когда я потеряла сознание? Будто парили в какой-то невесомости».
Он хмыкнул.
«Разве это так важно?»
«Мне просто любопытно».
«Я сожалею, но у этого места нет никаких ориентиров просто потому, что на самом деле его не существует».
«Как это?!»
«Скажи, Линн, когда ты видишь во сне горы, реки, моря и города, разве ты в тот момент находишься в каком-то конкретном месте?»
«Ну… я нахожусь во сне…»
«Вот именно».
«Хочешь сказать, что когда мы с Олегом парили в невесомости, это было почти то же самое, что и сон? Это мне просто приснилось? А… нельзя во сне перенестись в конкретное место? Реально существующее?»
«Можно. Но это не каждому дано».
Я задумалась. Что ж, хоть на одну тайну завеса немного приоткрылась. Хотя нельзя сказать, что она от этого стала менее таинственной.
Сон… А каким он был реальным!
«Сны могут быть очень реальными».
«А умереть во сне можно?»
«По-настоящему умереть нельзя. Тогда ты просто проснёшься».
Я вздохнула. Вот он, ключ к бессмертию, которое так ищут наши учёные — просто уснуть и видеть сны, которые никогда не кончатся, потому что во сне можно изменить всё, что захочешь. И никогда не умереть.
«Ещё я хотела спросить про пророчество…»
«Да?»
«Там было сказано: когда встретятся и узнают друг друга две половинки одной души. Это… о нас с Олегом?»
Хранитель ответил кратко:
«Да, Линн».
«Но что это значит — две половинки одной души? У нас так говорят о людях, которые встречают свою любовь, женятся и живут долго и счастливо. Но мы ведь брат с сестрой».
«Дело не в свадьбах, — Хранитель рассмеялся. — Вообще, такое бывает очень редко. Это одновременно дар и проклятие, потому что половинки всегда чувствуют друг друга. Если один умирает, второй будет его помнить и мучаться до конца жизни. В вашем мире переоценивают любовь между мужчиной и женщиной, половинки могут родиться и друзьями-мужчинами, и братом и сестрой, и сестрами-близнецами, сыном и отцом, матерью и дочерью… Это не имеет значения».
«Подожди… То есть… Если я — половинка Олега, то значит, я должна быть с ним? А как же Игорь?»
Почему-то я почувствовала, что Хранитель качает головой.
«Ты не слушала меня, Линн. Половинки одной души — это просто выражение, означающее глубокую связь между двумя людьми. А связаны они кровной связью или нет — это решается в момент рождения. Вы с Олегом в любой жизни будете именно братом и сестрой. Так не бывает, что в этой жизни он тебе брат, а в следующей — любовник. Кого однажды назвала братом, тот будет им всегда».
«А… — Я замерла. — А если бы мы… здесь… ну… приняли друг друга не за брата и сестру? Мы ведь запутались в собственных чувствах поначалу».
«Это было бы очень плохо».
«Чем?»
Хранитель долго молчал, а затем прошептал, вкладывая в свои слова столько тревоги и чувства, что я поневоле зажмурилась, ощутив отголоски чужих эмоций.
«Я очень боялся, что это случится. Очень боялся. Если бы вы не узнали друг в друге брата и сестру, то потеряли бы свою связь навечно. И в следующей жизни ты с Олегом не встретилась бы. А если бы и встретилась, то не узнала бы».
Я похолодела.
«Чёрт! Это было очень… рискованно».
«Но необходимо».
Я не понимала, что он имеет в виду, но сейчас меня больше занимали другие мысли.
«А что Олег вообще здесь делает? Как он оказался в Эрамире? Я этого совершенно не понимаю!».
«Не понимаешь?.. Линн… Неужели? Подумай хорошенько».
Я даже немного разозлилась. Опять это — подумай! Я что, кроссворд разгадываю?! Почему нельзя просто сказать, объяснить! Зачем нужны эти загадки?
«Затем, что до наиболее важных вещей нужно доходить своим умом. Иначе ты этого никогда не поймёшь и не запомнишь. То, что объясняется чужим языком, не так уж часто идёт дальше ушей».
И как бы мне ни хотелось вылить на Хранителя своё возмущение, я понимала — он прав. Поэтому в очередной раз напрягла извилины.
Как Олег мог оказаться здесь, в Эрамире? В моей книге, в моём… э-э-э… Стоп!
Как же так? Разве это возможно?
Нет, не может быть! Я ведь… не могла же я, в самом деле, сама поселить брата сюда?
Или могла?
«Хранитель…»
«Да, Линн».
«Это ответ на вопрос или?..»
«А сама что думаешь?»
«Но я ведь не Бог, ты сам говорил!»
«Да, ты не Бог. И ты сделала то, чего не должна была делать, пусть и неосознанно. Умерев, Олег отказался пойти дальше, чтобы быть рядом с тобой. Его душа пребывала в шатком положении — уже не живая, но не ушедшая полностью. Если бы Олег покинул тебя, ты бы никогда не смогла засунуть его в Эрамир. А так, описывая Рыма, ты неосознанно писала о своём брате. Олег всегда был для тебя идеалом, и ты перенесла всё, что знала о нём, все его черты, в Рыма. И тогда душа твоего брата была оторвана от мира, где он родился, и волей маленького демиурга перенесена в другой мир… твой мир, Линн».
Я сглотнула.
«Я не хотела».
«Я знаю. Но тем самым ты разделила ваши души. Навечно. Понимаешь? Олег… то есть, Грым теперь принадлежит Эрамиру. А ты не сможешь быть в мире, который сама создала. Помнишь, о чём я тебе только что говорил?»
«Да… Значит, мы с Олегом больше не встретились бы. Хотя, подожди. Разве то, что я его узнала сейчас, что-то меняет?! Разве теперь…»
Я зажмурилась. Нет, мне уже не нужен был ответ Хранителя. Я поняла всё.
Никудышный из меня демиург. Меня наделили такой силой, а я… Вот что значит — потерять доверие. Вот о чём ты тогда говорил, Хранитель! Творец, возомнивший себя Богом. И пусть я случайно… Это ничего не меняет. Я не должна была этого делать. Я не должна была писать о Рыме, думая об Олеге.
Но как мне вернуть доверие?
Ты можешь выбрать любую дорогу, но каждая из них что-либо изменит в твоей жизни и в жизнях тех, кого ты так неосторожно утянула за собой. Когда-то ты совершила ошибку — ты можешь исправить её, если поймёшь, что любовь стоит гораздо больше, чем жизнь.
Так сказал Оракул. Исправить ошибку… Как я могу исправить то, что случилось, можно сказать, в прошлой жизни?
«Линн, ты совершила не одну ошибку».
«Что?!»
«Я не могу сказать тебе этого. По крайней мере пока. Думай, девочка моя. Может быть, ты сможешь понять всё гораздо раньше, чем…»
Он замолчал, но я почему-то услышала продолжение фразы.
Чем станет слишком поздно.
«Знаешь, я всё это время думала — зачем это нужно? В чём смысл того, что со мной происходит? Во всех книгах, которые я читала, герои-попаданцы обязательно должны были что-то сделать, решить какую-то проблему, кого-то спасти. Иногда даже целый мир. Я искала и не находила смысла во всей этой истории. Даже если я умерла, думала я, зачем меня перекинуло в Эрамир? И только теперь я, кажется, понимаю. Я оказалась здесь, потому что здесь же находится Олег. Верно?»
«Две половинки одной души не могут жить в разных мирах, — прошептал Хранитель. — Это вечное проклятие, вечная мука, отчаяние и боль».
«Значит, вот на что мы обречены?»
«Всё зависит от тебя. Пока ещё есть надежда».
Ласковое дыхание Хранителя пощекотало шею. Я вздохнула, и в этот же момент брат пошевелился.
Нет уж. Я тебя никому не отдам. Никогда. Не знаю, как, но найду способ перетащить твою душу в тот мир. Или остаться в этом самой.
Я справлюсь со всем. Всё пойму, исполню это чёртово пророчество до конца — именно в нём дело, я уверена, ведь только оттуда я узнала о половинках одной души. Да, исполню его, и, возможно, найду способ исправить свою ошибку.
Как там было…
Когда встретятся и узнают друг друга две половинки одной души, когда тот, в чьих руках находится власть, четырежды избежит смерти и вспомнит свою любовь, когда та, что проклята ещё до рождения, уйдёт в Тень, — только тогда проснётся тот, кто видит сон, и будет позволено им вернуться к началу.
За пределами повествования
Тень — Источник, из которого обычный маг не может взять ни капли силы, именно поэтому проклятого мага невозможно убить.
Свет — Источник чистой жизни, Тьма — чистой смерти, а Тень — это не жизнь и не смерть, а нечто среднее, и проклятых магов нельзя назвать живыми в полном смысле этого слова. Тень — это проклятье. Проклятье, которое насылает мать на своего ребёнка ещё до его рождения, ненавидя его до глубины души.
Проклятье Тени всегда стоит жизни тому, кто его наслал. И в тот же миг, когда рождается проклятый маг, его мать умирает.
Как можно убить Тень — вопрос, который не даёт покоя многим. К сожалению, ответ на него так и не найден…
«Магия. Теоретические основы», том второй, императорская библиотека
День уже догорал, когда в главные ворота Лианора въехала карета с гербом императора Эдигора Второго. И не просто въехала — влетела. Четвёрка лошадей неслась галопом, подгоняемая сурового вида кучером.
Промчавшись через столичные улицы, карета проехала через ворота в императорский парк, достигла дворца и резко остановилась возле высокой лестницы, ведущей к массивным дверям — парадному входу в замок.
Не дожидаясь слуг, из кареты, распахнув дверцы, выпрыгнул высокий красивый мужчина. Он был ещё очень молод, но его лицо уже носило на себе печать какой-то печальной тайны. Уголки губ были устало опущены, серые глаза смотрели жёстко и бесстрастно, и слуги, кинувшиеся было к карете, почтительно склонили перед ним головы.
— Господин Лампар, — обратился мужчина к одному из слуг — дворцовому управляющему, высокому лысоватому старику, — не подскажете, император у себя?
— Его величество сейчас в зале для фехтования, вместе с господином Аравейном и леди Эллейн Грант, — ответил управляющий, чуть приподняв голову. — Он просил не беспокоить их, герцог.
Мужчина усмехнулся и поспешил в замок.
Люку — а это был именно он — сейчас было безразлично, что император приказал слугам. Месяц назад Эдигор велел герцогу Кроссу сразу после приезда идти к нему, где бы он ни находился и чем бы ни занимался. Поэтому Люк, миновав несколько коридоров и спустившись на этаж ниже, резко распахнул двери зала для фехтования…
…И еле успел отпрыгнуть в сторону от огромного огненного шара, вылетевшего ему навстречу.
— Что за…
— Ну мы же просили не беспокоить!! — прокричали хором Эллейн и Аравейн. Маг стоял лицом к входной двери, и это именно он, вероятно, запустил огненный шар. Эллейн, обернувшись, смерила герцога гневным взглядом зелёных глаз. Её алые волосы немного растрепались, на щеке красовалось пятно, напоминающее сажу из камина, а кончики пальцев искрились, будто девушка готовилась бросить в Люка каким-нибудь заклинанием.
— Добрый вечер, Люк, — сказал Аравейн уже спокойнее, опуская вскинутые, как перед боем, руки. — Не знал, что ты уже вернулся.
— Я только что приехал. Мне сказали, с вами Эд.
— Он был здесь, — фыркнула Эллейн. — Но ушёл с час назад.
— Почему?
Девушка рассмеялась, и Аравейн тоже улыбнулся.
— Его величеству всё время казалось, что я сейчас испепелю леди Элли.
Люк переводил заинтересованный взгляд с мага на его ученицу.
— Да-а-а? А можно мне посмотреть?
Эллейн нерешительно покосилась на Аравейна. Маг, ненадолго задумавшись, кивнул.
— Хорошо. Только закрой дверь. Тебе крупно повезло, что я успел нейтрализовать заклинание, а то бы сгорел заживо.
— Надо было запирать дверь!
— Вообще-то мы никого не ждали. Никто не осмеливается нарушать приказы императора. А о тебе я как-то… забыл. Но теперь буду запирать.
Взмах руки — и вокруг Люка образовалось голубоватое свечение.
— Защитная сфера, — пояснил Аравейн. — А то мало ли. Не хотелось бы потом весь вечер отскребать тебя от стенки.
Герцог хмыкнул, но маг со своей ученицей уже словно забыли о его существовании.
— Готова, Элли? То же самое упражнение на преобразование.
— Да.
— Отлично. Раз, два, три!
Впоследствии Люк клялся, что в тот момент в действительности чуть не наложил в штаны. Потому что от Аравейна, резко вскинувшего руки, в сторону Эллейн полетел такой огромный огненный шар, который мог бы не оставить от неё ничего, кроме кучки пепла.
Герцог захлебнулся собственным криком, когда девушка, чуть нахмурившись, подняла руки, словно готовилась поймать огненный шар, как обычный мячик. И она его действительно поймала! Захватив его кончиками пальцев, Элли как-то странно напрягла плечи, что-то пробормотала, и огненный шар вдруг стал водным.
Теперь в руках девушки кружился настоящий водяной вихрь. А она, победно улыбнувшись, отправила его назад Аравейну, который моментально превратил эту магию в пыль, причём так быстро, что Люк даже не успел глазом моргнуть.
— Теперь поглощение. Сможешь?
— Постараюсь.
— Раз, два, три!
На этот раз в Эллейн полетел не шар, а целая струя из огня. Она была направлена прямо в грудь девушке, и Люк ждал, что Элли сейчас сделает с ней примерно то же самое, что и до этого — превратит огонь в воду. Но он ошибся.
Струя ударила Эллейн в грудь и вошла в неё полностью. Фигура девушки засветилась, из ноздрей пошёл дым. Волосы на голове Люка встали дыбом, когда он понял, что Элли поглотила магию Аравейна, а теперь пытается обуздать её, загнать внутрь себя, преобразовать, чтобы огонь не сжёг девушку изнутри.
До этого дня Люк даже не знал, что такое возможно.
И внезапно всё кончилось. Эллейн перестала светиться, плечи её расслабились, дым исчез.
— Молодец.
— Спасибо, Аравейн, — сказала девушка каким-то хриплым голосом, а потом закашлялась. Маг засмеялся.
— Это пройдёт. Побочный эффект. Магию огненной стихии поглощать сложнее всего. Ну что, Люк, как ты себя чувствуешь?
— Я? — герцог изумился. — А я-то что… Не меня же сейчас спалить пытались! Зато теперь я понимаю, почему Эд ушёл. Да и я, пожалуй, пойду, засиделся с вами. Так где император, Аравейн?
— На крыше, — улыбнулся маг. — Вместе с принцессой Луламэй.
Кивнув, Люк вышел из зала для фехтования, уже не услышав, как Эллейн тихо спросила:
— Аравейн… А ты знаешь, как можно убить Тень?
.
Люк сразу увидел их — две тёмные фигуры на фоне алого заката. Высокий и какой-то величественный Эдигор стоял рядом с маленькой, изящной Лу и что-то тихо говорил, обняв девочку за плечи. Герцог медленно пошёл к ним, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разрушить их хрупкую идиллию.
— …А потом началась война, которую назвали Последней. Все народы воевали друг с другом, и не было правых и виноватых, потому что все хотели власти и свободы, ненавидя своих соперников. В то время император Интамар только взошёл на трон, был он молод, горяч, и искренне верил в то, что тропой войны можно прийти к благополучию. И верил Интамар в это до тех пор, пока на поле боя не погиб его лучший друг. И тогда император понял, что ничего, кроме боли, крови и смертей, война не принесёт, и решил объединить земли Эрамира, чтобы никто и никогда… Хм. Добрый вечер, Люк.
Герцог усмехнулся. Конечно, Эдигор не мог не услышать его тихих шагов.
Резко обернувшись, Луламэй широко улыбнулась.
— Люк! Ты вернулся!
Он не успел ответить — принцесса повисла на нём, крепко обхватив за талию тонкими ручками.
Эдигор тихо рассмеялся и тоже обернулся. Увидев императора, герцог Кросс изумлённо вскинул брови — за тот месяц, что Люка не было во дворце, Эдигор отрастил усы и бороду, и выглядел теперь изрядно старше.
— Ого! Какой ты… бородатый, Эд.
Император, всё ещё улыбаясь, сделал шаг вперёд и положил крепкую большую ладонь на плечо Люка.
— Я очень рад видеть тебя, друг мой. Лу, милая, отпусти его, а то задушишь на радостях.
И Эдигор с Люком, не сговариваясь, почему-то вспомнили тот день, когда паж наследного принца очнулся после смертельного отравления. Тогда Эдигор тоже чуть его не задушил.
Лу, сияя от радости, отодвинулась от Люка и вновь прильнула к брату.
— Надеюсь, ты привёз хорошие новости? — Эдигор по-прежнему улыбался, но глаза его уже были серьёзными.
— Да, Эд, — рассмеялся Люк. — Хотя это было непросто. Но в конце концов император Басад согласился меня принять. Он выслушал меня и готов встретиться с тобой в ближайшее время.
— Отлично, друг мой, — Эдигор вздохнул с облегчением. — Значит, та мирнарийская личина, которую к тебе прицепил Аравейн, сыграла свою положительную роль?
— Да. Меня пытались убить всего лишь дважды, и то на обратном пути. Видимо, в ближайшем окружении Басада есть предатели. Так что не советую отправляться в Мирнарию без Аравейна.
— Я и не собираюсь, ещё не сошёл с ума.
— Мне тоже придётся ехать? — вздохнул Люк обречённо, но почти тут же изумлённо вскинул брови, потому что император покачал головой.
— Нет, друг мой. Я буду отсутствовать в столице, возможно, больше месяца. Кто-то же должен выполнять мои обязанности?
— Я?!
— Вы с Лу. Побудешь императрицей пару месяцев, сестрёнка?
Луламэй рассмеялась.
— Только если ты останешься императором, Эд.
.
Спустя несколько недель император Эдигор Второй вместе с Аравейном и ещё несколькими верными людьми прибыл в Мирнарию. Никто бы не узнал в высадившихся с большого корабля людях эрамирцев — все они сейчас, даже Эдигор, носили личины мирнарийцев.
На всякий случай даже императора Басада не предупредили о точном времени прибытия правителя Эрамира — Люк был совершенно уверен в том, что шпион в его ближайшем окружении не один, и если Басада оповестить, Эдигора будут пытаться убить на каждом повороте.
Поэтому, уже после того, как группа эрамирцев расположилась в гостинице столицы Мирнарии — Нэрине — императору Басаду лично в руки была вручена записка, в которой значилось, что завтра он примет у себя группу купцов, которые придут к нему во дворец. Записку, конечно, вручала Эллейн — это было её первое «боевое» задание. И она же, вернувшись с него, передала Аравейну подтверждение о встрече.
Нэрин Эдигору понравился. Он был похож на Лианор. Такие же, мощенные мелким булыжником, узкие улочки, маленькие каменные дома с балкончиками, множество парков, а посреди столицы — набережная. Пересекающая Нэрин река Нара была неглубокой, но очень широкой и чистой, и многие жители ловили в ней рыбу.
С каким удовольствием император Эрамира устроил бы себе каникулы в этом славном городе! Но, к сожалению, дела, по которым он прибыл в Нэрин, не терпели отлагательств. И на следующий же день после приезда Эдигор вместе с Аравейном и двумя телохранителями отправился во дворец императора Басада. Вот он совсем не был похож на замок, в котором жил Эдигор в Лианоре. Его, светлый и воздушный, будто стремился в небо, а дворец Басада был построен из более тёмного камня. Не такой высокий, зато с гораздо большим количеством башен, переходов и дополняющих друг друга строений, он казался скорее огромным домом, чем дворцом.
Группу из четырёх купцов, которыми притворялись эрамирцы, встретили у входа двое высоких, по меркам мирнарийцев, вооружённых стражников и один маленький полненький мужчина — вероятно, дворцовый управляющий.
— Добрый день, — поздоровался он, сохраняя на лице постную мину, — император просил проводить вас в зал для приёмов.
Эдигор согласно кивнул — Басад выполнил просьбу, указанную в записке, и предпочёл зал для приемов личным покоям. Это было правильно. Мало ли, какие дела могут быть у императора с богатыми купцами? Встреча в более приватной обстановке навела бы шпионов из его окружения на подозрения, а так…
Внутри императорского дворца оказалось так много ковров, картин и драпировок, что Эдигору на миг показалось, будто он зашёл в лавку, где торгуют тканями и одеждой. Мирнарийцы и сами «драпировались» так, что за одеждой было ничего не рассмотреть, особенно усердствовали женщины, укутываясь с ног до головы. Даже лиц не видать — только глаза. Ходить с открытыми лицами и непокрытой головой в Мирнарии позволялось только детям. И то — лет до двенадцати.
В зале для приёмов их попросили встать посреди комнаты, а затем из двери напротив вышел император Мирнарии в сопровождении нескольких стражников. Басад оказался именно таким, как его описывал Люк — высокий, наверное, даже самый высокий среди маленьких мирнарийцев, с небольшим брюшком, чёрными глазами, гладко выбритым лицом и головой, «укутанной» в кусок длинной белой ткани. Как называется подобный головной убор, Эдигор запамятовал.
Басад пару минут рассматривал стоящих перед ним купцов, переводя взгляд цепких чёрных глаз с одного на другого, не произнося не слова. Очевидно, пытался понять, кто из них император Эрамира.
На Эдигоре его взгляд задержался чуть дольше, а затем Басад сделал знак своим сопровождающим, чтобы те удалились, и подошёл прямо к императору Эрамира.
— Вы император Эдигор, верно? — спросил он, улыбаясь. Голос у Басада был зычный и басовитый.
— Верно, — ухмыльнулся Эдигор, — Вы проницательны, ваше величество. Как вы догадались?
— Печать власти не скроешь даже великолепно сделанной личиной, — ответил Басад. В тот же миг Аравейн, махнув рукой, снял со своего императора ту самую личину, и Эдигор вновь стал собой.
— Нас никто не подслушивает, ваше величество, — объяснил маг, а затем, чуть улыбнувшись, добавил: — Точнее, теперь уже не подслушивает. Я его усыпил. После окончания встречи верну личину на место.
— Спасибо, Аравейн.
Басад, кивнув на кресла, стоящие у стены, предложил Эдигору присесть, и оба императора направились туда, оставив стоять остальных. Правда, это продолжалось недолго, поскольку Аравейн сотворил всем стулья прямо из воздуха. Увидев такое безобразие, император Мирнарии лишь ухмыльнулся.
— Прошу прощения, что здесь так мало мебели. Посетители обычно предпочитают стоять при разговоре со мной, хотя, смею уверить, я никогда на этом не настаивал.
— Ничего страшного. Как видите, Аравейн уже решил проблему.
— Полезно иметь в свите мага подобного уровня.
— Да, он действительно незаменим.
В этот момент императоры дошли до кресел, и как только Эдигор уселся, Басад немедленно повернулся к нему лицом и с интересом спросил:
— То, что мне передал ваш человек, герцог Кросс — правда?
— Абсолютная, ваше величество.
— Вы действительно хотите жениться на моей дочери?
В тот момент Эдигор подумал: «Не хочу, конечно, но должен, иначе мне с тобой никогда не удастся установить добрососедских отношений».
— Да, хочу.
— Зачем? — Басад сузил глаза, рассматривая императора Эрамира.
— Вы и сами понимаете, — Эдигор позволил себе лёгкую улыбку. — Наши страны, скажем так, враждуют достаточно давно. И мне кажется, пора положить этому конец. Зачем мне жениться на одной из собственных подданных, если можно взять в жёны принцессу Дориану? Я надеюсь, что наш с ней брак станет основой для новой эпохи, в которой Эрамир и Мирнария перестанут скалить друг на друга зубы.
Басад улыбнулся.
— Ваш отец никогда не разрешил бы вам жениться на Дориане.
— Мой отец умер, — довольно резко ответил Эдигор, а затем добавил более мягко: — Но он был разумным человеком и не мог не понимать, что нынешняя политическая ситуация далека от совершенства. Взаимная ненависть между эрамирцами и мирнарийцами когда-нибудь закончится войной.
— Вот именно — ненависть, — вздохнул Басад. — Если Дориана станет вашей женой, её возненавидят как там, так и тут.
— С собственными подданными я разберусь. Обещаю, что не дам Дориану в обиду. Что касается ненависти к ней в Мирнарии… Тут, я думаю, придётся трудиться нам с вами вместе. Но мы хотя бы сможем быть уверены, что никогда не пойдём друг на друга войной, пока будем помнить о наших родственных связях.
Басад улыбнулся.
— Ваше предложение не лишено рационального зерна. И всё же…
— Да? — Эдигор поднял на императора Мирнарии уверенные тёмные глаза.
— Я хочу, чтобы моя единственная дочь была счастлива. Поймите… Мальчишек трое, а девочка одна. Я не хочу, чтобы Дориана всю жизнь мучилась в чужой стране, с нелюбимым мужем.
Эдигор вздохнул. Еле слышно, так, что Басад даже не заметил этого тяжёлого вздоха.
— Что вам дороже — благополучие страны или счастье дочери? — сказал он жёстко. И почти тут же добавил, пока мирнариец не опомнился: — Я со своей стороны могу обещать, что сделаю всё возможное, чтобы Дориана была счастлива со мной. Слово императора.
Некоторое время Басад молча смотрел на Эдигора и думал.
Думал о том, какой странный человек сидит перед ним. Зачем он так добивается брака с той, которую никогда не видел? Только ради мифического мира, который, возможно, никогда не настанет? Ведь женитьба на дочери императора Мирнарии не является его залогом.
Думал о том, как рано Эдигор взошёл на престол. Сейчас ему всего девятнадцать — в его годы Басад был юн, безус и безответствен. А у Эдигора глаза взрослого, опытного и мудрого мужчины.
И император Мирнарии неожиданно осознал, что хотел бы иметь в зятьях именно этого человека. Хотел бы, чтобы он был мужем Дорианы. Чтобы именно Эдигора любила его маленькая дочка.
— Я почти согласен, — хмыкнул Басад, и с удивлением заметил, как расслабились плечи сидящего перед ним юноши. — Только один момент… Вы знаете, сколько лет Дориане?
— Да, — ответил Эдигор спокойно. — Ей девять. Но не думаю, что это является большой проблемой, особенно учитывая культуру вашей страны, где девочек часто выдают замуж даже до детородного возраста. Так что я не передумаю.
— Тогда можете ли вы обещать…
— Что не буду настаивать на выполнении супружеского долга? Само собой. Какой срок вас бы устроил?
Басад нахмурился.
— Право, я не знаю.
— Хорошо. — Эдигор кивнул и улыбнулся. — Тогда пусть Дориана сама придёт ко мне. Когда будет готова.
— Вы желаете познакомиться с ней сейчас? И где хотите сочетаться браком — в Мирнарии или в Эрамире?
— В Эрамире, если не возражаете. Боюсь, если станет известно о свадьбе, Дориана может и не дожить до неё.
— Почему именно Дориана? — ужаснулся Басад.
— Меня не так просто убить, — пояснил Эдигор. Он намеренно сказал это императору Мирнарии, так как хотел как можно скорее покинуть страну, забрав с собой Дориану.
— Хорошо, — вздохнул Басад. — Тогда пусть будет Эрамир. Боги у нас всё равно те же.
Император Мирнарии, кивнув, пробормотал, что сейчас позовёт дочь, и направился к выходу из тронного зала, где громко приказал слугам немедленно привести сюда принцессу.
Минут десять спустя перед Эдигором стояла девочка. Она была ниже ростом, чем Луламэй, которой в то время тоже было девять. Прямые тёмные волосы мягко струились по плечам и спине, доходя до талии. Большие тёмно-серые глаза смотрели на Эдигора с явным любопытством. Нижняя губа была крупнее верхней и чуть выступала вперёд, что придавало девочке немного капризный вид.
— Познакомься, Дориана. Это Эдигор, император Эрамира и твой будущий супруг.
Глаза девочки расширились, любопытство исчезло из них почти полностью, уступив место какому-то священному ужасу. Ещё бы! Мало того, что будущий супруг, так ещё и эрамирец!
— Папа… — выдохнула она, сделав шаг назад, но Эдигор не дал ей убежать, опустившись на колени.
— Будьте моей императрицей, Дориана, — сказал он, улыбаясь и протягивая девочке маленькое золотое колечко, которое, как он знал, было магическим, и должно было подойти к любой руке.
Нижняя пухленькая губка девочки задрожала, серые глаза наполнились слезами.
— Всё будет хорошо, — сказал Эдигор сочувственно, надевая кольцо на маленький пальчик Дорианы. — Я никогда не обижу вас, моя императрица.
— Папа… — только и смогла прошептать девочка, не смея взглянуть на своего жениха.
— Всё решено, Дориана, — ответил Басад суровым голосом. — Ты завтра же покинешь Мирнарию вместе с императором Эдигором. Сутки на сборы.
Вместо ответа девочка разрыдалась.
Она плакала всю дорогу, отказываясь разговаривать. Изредка ела и почти ничего не пила. Император торопился в столицу, почему-то веря в то, что там Дориане станет лучше. Каждая слезинка девочки камнем ложилась на сердце Эдигора.
Уже перед въездом в Лианор мирнарийка наконец-то задремала. Император осторожно взял её на руки, стараясь не потревожить тяжёлый, тревожный сон несчастного ребёнка, и так и вынес из кареты, когда они наконец подъехали к замку.
Стоял поздний вечер, и в тусклом свете нескольких свечей, которые держали слуги, Эдигор заметил фигуры Люка и Луламэй.
На этот раз сестра поняла сразу, что не стоит шуметь и вешаться на шею. «Взрослеет», — подумал император, и на сердце стало теплее.
Люк, подойдя к нему, посмотрел на заплаканное лицо Дорианы и вздохнул.
— Знаешь, я всегда надеялся, что ты женишься по любви, Эд, — сказал он тихо.
Эдигор улыбнулся. И хорошо, что на улице было уже темно, и никто не мог рассмотреть, какой печальной была эта улыбка.
— Счастливая любовь со свадьбой бывает только у императоров из книжек, — ответил Эдигор еле слышно, а затем, прижав к груди заплаканную невесту, направился в замок.