Глава двенадцатая, в которой мы прибываем в Лианор

Жуткий город — девок нет, в карты никто не играет. Вчера в трактире украл серебряную ложку, так никто даже не заметил — посчитали, что её вообще не было.

«Формула любви»

В ту ночь кое-что изменилось.

Я долго не могла уснуть. Даже после разговора с Ленни лежала, просто закрыв глаза, и думала, думала, думала…

О чём? Если я отвечу, что о смысле жизни, это будет правильно. Потому что я думала именно об этом.

Всё, что происходит с нами, имеет причину, это бесспорно. И даже если принять за непреложную истину, что эта причина таится далеко в моём прошлом и означает ошибку, которую я должна исправить, всё равно — мне, как фантазёрке со стажем, а если говорить проще, мне, как демиургу, непонятно, почему я должна что-то исправлять. Точнее, кому это нужно, кроме, конечно, меня самой. Как моя ошибка связана с Эрамиром, за исключением того, что я отправила сюда душу собственного брата. Но ведь в пророчестве говорится не только о нас с Олегом.

Всё это казалось мне чрезвычайно запутанной историей. А ещё появилось стойкое ощущение, что её тоже кто-то пишет. Как я когда-то писала книгу про Эмиландил, сейчас кто-то пишет про меня. Возможно, стучит по клавишам, как стучала я, думает над следующей фразой, подбирает слова, и улыбается, представляя своих героев.

Но я же живая. Я — не просто слова, напечатанные на странице. Я живая!

Подумав так, я усмехнулась. Но ведь Милли, и Браш, и Рым… и многие-многие другие… они, как оказалось, тоже живые. И если бы я знала, что они живые…

Вздохнув, я перевернулась на спину и открыла глаза.

Передо мной было небо. Чёрное, глубокое, задумчивое. Оно было похоже на мягкую прохладную ткань, на которой неведомый художник нарисовал россыпь ярких звёздочек. Они таинственно мерцали в вышине, подмигивая мне, такие похожие — и непохожие — на те звёздочки, что очень редко загорались в ночном небе Москвы.

В тот момент на меня что-то снизошло. Наверное, это можно назвать откровением…

Каждый человек хоть раз в жизни чувствовал нечто подобное, когда долго и напряжённо о чём-то размышляешь, ищешь решение, гадаешь и нервничаешь, а потом вдруг — р-раз! — и всё вдруг становится ясно. Как будто кто-то нашептал тебе на ухо пару правильных слов.

Воспоминания накрыли меня большой волной, как прежде, когда я лежала в больнице и думала о своём умершем брате.

Давным-давно, когда я, наверное, была ещё пылинкой в вечности, меня наделили силой. Кто и за какие заслуги? Быть может, я никогда не узнаю этого. Но сейчас, глядя в спокойное небо придуманного мной мира, мне казалось, что я догадываюсь, каким может быть ответ.

Нам с Олегом было по пять лет, когда мы впервые в жизни загадывали желание на Новый год. Тогда я спросила у него, сбудется ли оно. Брат задумался, нахмурился, а потом ответил:

— Если ты будешь верить в своё желание изо всех сил, то оно обязательно исполнится.

Как всё просто, правда? Сила демиурга — как громко звучит… А ведь это просто сила веры, настоящей, неподдельной, искренней веры в то, что ты делаешь. Я всегда по-настоящему верила в то, о чём пишу. Конечно, я не знала точно, что мои миры действительно существуют, но я верила в них.

Я чуть не рассмеялась, поняв, как всё просто. Никакого необъяснимого волшебства, сложных схем и нечеловеческих способностей. Я не супер-женщина, не полубог, не великий чародей. Только вера имеет значение.

Ты, наверное, будешь доволен мной, Хранитель, когда узнаешь, что я поняла кое-что ещё.

«Линн, ты совершила не одну ошибку», — так ты сказал. И теперь я знаю, в чём она состояла.

Я сочиняла разные истории с тех пор, как научилась писать буквы. И когда мне было тринадцать, написала один рассказ. Маленький и глупый. Рассказ, в конце которого главный герой погибал, спасая от хулигана свою знакомую.

И тогда это случилось со мной в первый раз. Описывая того героя, я писала об Олеге. Я думала о брате, потому что мне нужно было создать идеальный образ, а только Олег был для меня образцом для подражания.

Я написала тот рассказ за пару недель до его гибели. И потом ни разу не вспомнила об этом. Почему? Наверное, где-то в глубине души я всегда понимала, что убила Олега не своей безответственностью. Он умер не из-за того, что я не позвонила после окончания занятий. Брат погиб потому, что я написала тот рассказ.

Сила Творца… Сила моей искренней веры в то, что всё, о чём я пишу, существует. По этой причине я ничего не сочиняла до тех пор, пока не встретила Игоря. Он заставил меня забыть ту ошибку. Не загнать внутрь себя, а именно забыть.

Но я ошиблась ещё раз. Образ брата не давал мне жить спокойно… Я воплотила его в Рыме. И этим разделила наши души. Навсегда. Навечно.

Что я должна сделать теперь, чтобы исправить эту ошибку? Как вернуть душу Олега в наш мир? Просто исполнить пророчество? Но зачем? Какое оно имеет отношение ко мне и брату? И самое главное — кому это нужно? Кому нужно, чтобы я исправила всё то, что совершила по глупости и незнанию?

Неужели кто-то так сильно беспокоится за маленькую Линн, что дал ей шанс изменить свою загубленную судьбу?

Я даже не заметила, когда начала плакать. Слёзы жгли глаза, а, вытекая наружу, казалось, оставляли шрамы на моих щеках.

А потом чья-то неясная тень заслонила чёрное небо и яркие звёзды, на миг превратившись во что-то сапфирово-синее и ласковое, как тёплая вода в южном море, и знакомый голос в моей голове прошептал:

«Спи».

Последним, что я почувствовала, прежде, чем провалилась в сон, был нежный, сладкий поцелуй, забравший с собой всю мою боль без остатка.

.

Проснулась я оттого, что кто-то настойчиво гладил меня по щеке.

И когда я взглянула на человека, который сидел рядом, то вздрогнула от неожиданности — мне показалось, что я вижу перед собой глаза Игоря.

Но это была Ленни.

— Привет, — она улыбнулась, увидев, что я проснулась. — Нам пора идти.

Я зевнула.

— Жаль, позавтракать нечем. Мы вчера всё слопали. А ты ничего не можешь наколдовать?

— Нет. — Ленни покачала головой. — Еду невозможно создать из воздуха. Точнее, возможно, но это будет всего лишь иллюзия, которой никто из нас не наестся.

Я вздохнула.

— Рым с Тором пошли к ручью, умываться. Вставай, Линн, чем раньше мы прибудем в Лианор, тем лучше.

— Думаешь, они не смогут нас найти?

Мне не нужно было уточнять, кто такие «они».

Несколько секунд Ленни молчала, словно задумавшись.

— Эллейн смогла бы. Но не Ибор.

— Он не так крут, как она?

Девочка усмехнулась.

— Смотря в чём. Поисковые заклинания, рунная магия, перемещения — это конёк Эллейн. А вот боевые заклинания, иллюзии, смена внешнего облика — в этом Ибор мастер. Вы ведь видели не его настоящее лицо.

— Что?!

— Да, — кивнула Ленни. — То, что видели вы с Рымом — одна из масок Ибора, которую он использует для управления реформаторами. А его настоящего лица я, честно говоря, никогда не видела. Думаю, только Эллейн знает, как он выглядит на самом деле.

Я нервно сглотнула.

— А сама-то рыжеволосая как на самом деле выглядит? Может, она и не рыжая вовсе?

Девочка рассмеялась.

— Нет, Эллейн именно такая, какой ты её видела. Голову дам на отсечение. И вообще, она не очень хорошо умеет менять внешность.

Я задумчиво посмотрела на Ленни. Менять внешность, значит… Получается, любой человек, которого мы встретим на своём пути, может быть Ибором или Эллейн. Какой кошмар.

— А ты сама… умеешь?

Эта девочка обладала удивительной способностью понимать меня с полуслова. И вместо ответа Ленни, моргнув, сменила облик.

Я чуть не завопила, увидев перед собой саму себя.

Это было жутковато. Когда мной стала Милли, это ощущалось иначе, так как происходило постепенно, а не как сейчас — за долю секунды. Изменилось всё, вплоть до одежды, и теперь, наверное, даже брат не смог бы нас различить.

Увидев моё лицо, Ленни расхохоталась так заразительно и громко, что я, не выдержав, присоединилась к ней спустя мгновение.

Отсмеявшись, девочка вернула собственную внешность на место.

— Знаешь… — я придвинулась ближе к Ленни и дотронулась до её руки. К моему удивлению, она не вздрогнула, как вчера. — Мне ни с кем не было так легко, как с тобой. В том мире у меня не было настоящей подруги. А рядом с тобой я чувствую себя так… так, будто знаю тебя уже тысячу лет. Знаю и люблю.

Почему я это сказала? Не знаю. Наверное, потому, что это было правдой. А ещё мне хотелось, чтобы Ленни узнала о том, что я чувствую. Мне казалось, что этой девочке уже очень давно никто не говорил ничего подобного.

И теперь я с улыбкой наблюдала, как открылся её рот, округлились глаза, а затем в их глубине я заметила радостные, искренние слёзы.

Но ответить Ленни не успела — вернулись Рым с Тором, и мы тоже поспешили умываться, а ещё через пятнадцать минут девочка превратила всех в птиц, чтобы можно было долететь до Лианора. К моему удивлению, лошади не стали для неё помехой — она просто обратила их в две маленькие верёвки, которые Рым зажал в своём клюве.

А потом мы вновь полетели.

Кажется, я скоро стану птицей в полном смысле этого слова.

.

Приземлялись мы в получасе ходьбы от главных городских ворот. Подлетать ещё ближе Ленни с Рымом не решились — могли заметить стражи и, как объяснил мне брат, устроить нам долгий досмотр с проверкой на вшивость. Согласитесь, компанией мы были странной — орк, гном и две человеческие девушки, на одну из которых магия не действует вообще, а из второй, наоборот, эта самая магия просто струится.

Стоп. Подумав об этом, я нахмурилась. На меня не действует ничья магия, кроме той, что творит брат! Но как же тогда… как же тогда Ленни превращала меня в птицу?!

Я изумлённо рассматривала хрупкую фигурку девочки, отряхивающую после приземления коленки, и тщетно искала в ней признаки ещё одной переселённой души. Нет, глаза Ленни, конечно, похожи на глаза Игоря, но не настолько же!

Выпрямившись, девочка наткнулась на мой горящий взор и слегка нахмурилась.

— Линн?

Я не успела ответить — Рым дёрнул меня за рукав и сказал:

— Нам нужно поскорее уйти из леса и войти в Лианор. Здесь мы до сих пор в опасности.

— Пойдёмте по центральной дороге, — предложил Тор. — Там много торговцев и прочих путников, будет проще затеряться среди них.

— Интересно, Милли, Браш и Гал уже в столице? — я вопросительно посмотрела на брата. Он пожал плечами.

— Реформаторы нас немного задержали, поэтому по моим расчётам наши друзья либо как раз подходят к Лианору, либо только что зашли в город. Действие Фантома, который наложила на себя Милли, уже заканчивается.

Я вздохнула, подумав, что они, наверное, страшно за нас волнуются. Ведь мы должны были прибыть в Лианор первыми и сообщить, что заклинание можно снимать.

— Браш дал мне «переговорник», — продолжил Рым. — Это такое небольшое магическое устройство для кратковременных переговоров на расстоянии. Как войдём в город и устроимся в трактире, я использую его и сообщу Брашу, где мы находимся.

Оставшиеся полчаса, которые мы вместе с толпой торговцев, спешащих в Лианор, преодолели до городских ворот, были спокойными. Хотя я, тем не менее, нервничала и беспокойно оглядывалась по сторонам. Мне всё время казалось, что из придорожных кустов вот-вот выскочит Эллейн и завопит: «Ага, попалась!». Ну, или Ибор с Робиаром под ручку.

Брат, замечая моё состояние, только иронично хмыкал, а Ленни неожиданно дотронулась до моей ладони и чуть сжала пальцы.

— Не бойся. — Её тёмные глаза были полны заботы. А сквозь те места, до которых дотронулась эта удивительная девочка, под мою кожу проникло такое ласковое тепло, что я сразу перестала нервничать.

— Я страшная трусиха. — Я улыбнулась ей. Ленни помотала головой.

— Нет, не ты. Я.

И только я открыла рот, чтобы задать ей вопрос — момент был самый что ни на есть подходящий, — как невдалеке громко закричали:

— В очередь, все в очередь! Не стойте, как стадо баранов, пожалуйста!

Действительно, уже показались городские ворота. Не очень широкие, но достаточные для проезда большой повозки, кареты или телеги. А кричал один из стражников, стоящих на небольшом помосте перед ними. Кроме него, там ещё находился человек в длинном тёмном плаще, записывающий всех гостей Лианора в огромную книгу; несколько магов различных направлений, которые сканировали окружающих — своеобразный фейс-контроль; а ещё в углу помоста особняком стоял высокий тёмный эльф. Ну конечно, им обязательно нужен владеющий магией крови — он, если что, и попытать может, и преступника определит по имеющимся у стражников в «картотеке» образцам крови, плюс каждый въезжающий в город был обязан оставить в журнале у дежурного стражника-писца так называемую «кровавую метку». Это позволяло коренным жителям избегать множества проблем с преступностью — благодаря договору императора с Повелителем Робиаром всех преступивших закон быстро ловили, ведь конёк тёмных эльфов — именно поисковые заклинания, основанные на магии крови.

Попасть в Лианор вообще дело не такое уж простое, а ещё я не представляла, могут ли местные маги почувствовать нашу Тень?..

— Ну, что я говорила? Это она, точно! — услышала я вдруг знакомый голос и, чуть повернув голову, округлила глаза от изумления — ко мне, пробираясь сквозь плотную толпу, спешила Милли. За ней, ухмыляясь до ушей, топал Гал, расталкивая всех попадающихся ему под руку (и под ногу) торговцев. Потом я заметила и Браша, слегка бледного и изрядно потрепанного, но тем не менее просиявшего при виде нашей честной компании.

Эмиландил уже сняла с себя заклятье Фантома и теперь выглядела собой — изящной эльфийкой с серебряным хвостом на макушке и зелёными глазами.

Господи, как же я рада, что с ними всё в порядке!

— Линн! — взвизгнула Милли, пробежав последние пару метров чуть ли не галопом, и крепко обняла меня, при этом даже немного оторвав от земли (эльфийка была на добрых тридцать сантиметров выше).

— Задушиш-ш-шь, — прохрипела я, не зная, плакать мне или смеяться от облегчения, что мы всё-таки дошли, причём целые и невредимые.

Краем глаза я заметила, как похлопывают друг друга по плечам Гал, Рым, Тор и Браш. Особенно рада я была, что всё в порядке с Галом, ведь он был единственным другом моего брата в этом мире. В ту ночь, когда погибли родственники Рыма, Бугалон тоже лишился семьи — он жил неподалёку, в похожем поселении троллей. И Гал с Рымом вместе стали колесить по Эрамиру, пытаясь найти место в жизни, нанимаясь на службу к торговцам или просто богачам, которым нужны были телохранители. Гал, сосредоточенный и молчаливый, был надёжным, как скала.

— Я безумно волновалась, — прошептала Милли мне на ухо. — Особенно когда поняла, что вы задерживаетесь.

Поставив меня на землю, эльфийка вдруг заметила Ленни. Глаза Эмиландил подозрительно прищурились, а я с удивлением заметила, как девочка нервно заламывает руки, переводя взгляд с меня на Милли.

— А это кто? — озвучил Браш мысли эльфийки, тоже рассматривая Ленни с подозрением.

И тут Рым меня удивил. Орк положил большую зелёную руку на плечо Ленни и громко сказал:

— Это Ленни. Наша девочка.

Вслушавшись в удивлённое молчание, брат добавил уже тише:

— Она спасла наши жизни.

Браш, Милли и Гал в этот момент радостно и с облегчением выдохнули. А потом Эмиландил улыбнулась.

— Что ж, добро пожаловать, Ленни.

И они, все трое, по очереди пожали ей руку.

Я с улыбкой наблюдала за тем, как постепенно исчезает напряжение из глаз девочки. Ленни было важно, чтобы её приняли, и она обрадовалась, когда это случилось.

Интересно, почему это было настолько важно для неё?

«У меня никогда не было настоящих друзей», — я вздрогнула и подняла глаза, когда голос Ленни прозвучал в моей голове.

И снова появилось ощущение, будто внутри меня замурчал и свернулся клубочком маленький пушистый котёнок…

.

Мы ждали своей очереди около часа. На самом деле, если подумать и вспомнить девяностые годы в России, то можно сказать, что это недолго. Мы мучались, скорее, не от ожидания, а от невозможности рассказать всё, что случилось за эти несколько дней, пока мы по отдельности добирались до Лианора. В толпе, где мог оказаться кто угодно, вплоть до Эллейн, так рисковать не стоило.

— А как ты поняла, что я здесь? — спросила я Милли. Эльфийка усмехнулась.

— Я же говорила, что тебя можно почувствовать, когда ты находишься близко. Вот и я, почувствовав, начала оглядываться, а когда увидела, то почти сразу сняла с себя заклинание.

— Я вот думаю, — тихо сказал Браш, нахмурившись, — не зря ли ты это сделала? Здесь целых четыре мага, причём один из них — тёмный эльф. Если бы ты не сняла Фантом, их поисковые заклинания начали бы раздваиваться, а так они чётко укажут на Линн.

— Не укажут.

Это сказала Ленни. Негромко, но твёрдо и уверенно. Браш и Милли с удивлением переглянулись.

— Что?..

— Она сейчас — как зеркало, — шепнула девочка, приблизившись к нам почти вплотную. — Отражает всю магию.

— Ты наложила заклинание Отражения? — выдохнула Милли, явно ошеломлённая. — Но ведь это безумно сложно. Я думала, на такое только Аравейн способен.

Я мысленно кивнула — да, заклинание Отражения принадлежало к магии высшего порядка. Оно было доступно лишь избранным. С его помощью любой мог стать невидимым для чародеев — все заклинания отражались от наведённых чар, как от зеркала.

— Нам будет, чему у тебя поучиться, — покачал головой Браш, а Рым с Тором только хмыкнули.

— Я же говорил, — и гном подмигнул Ленни, отчего девочка даже слегка покраснела.

Но меня волновало другое. То, о чём я уже думала некоторое время. Смогут ли эти маги почувствовать нашу маленькую Тень или нет?

Словно услышав этот вопрос — впрочем, возможно, так оно и было — Ленни покачала головой.

— Меня не сможет почувствовать даже Аравейн.

Я заметила, как нахмурилась Милли, услышав эту фразу, но спросить ничего не успела — подошла наша очередь, и Рым вспрыгнул на помост. Именно он, как негласный командир отряда, должен был отвечать на вопросы местных стражников.

Вся процедура заняла примерно десять минут. Нас «просканировали», ощупали, заставили расписаться в толстенной книге и поставить там отпечатки пальцев (причем кровавые, вот в чём весь ужас), после чего всё-таки пропустили в город. Меня действительно никто ни в чём не заподозрил, для всех я стала обычным человеком, в котором нет ни капли магии. И я в который раз подумала, как нам повезло, что мы встретили Ленни — потому что без неё такой «маскарад» не удался бы, и пришлось бы пытаться проникнуть в Лианор другим путём.

Как только мы вошли в город, Рым немедленно обернулся к маленькой Тени.

— Что с лошадьми делать будем? — он приподнял над головой две верёвочки, зажатые в ладони. Краем глаза я заметила, как Милли с Брашем в который раз за сегодня вытаращили глаза, а Тор, увидев это, заржал, поглаживая рыжую бороду.

Ленни улыбнулась.

— Пойдём за угол. Там я нейтрализую превращение.

Лошади Эмиландил, Браша и Гала были в полном порядке, и теперь вся эта троица вспрыгнула в седло и потрусила за мной, Рымом, Тором и Ленни. Последняя не стала мешкать, и за ближайшим углом, поглядев по сторонам, превратила верных животных обратно в самих себя. Те, снова став нормального размера, гневно заржали и ещё долго рассерженно фыркали на всех, включая неповинных прохожих.

Пока мы ехали в трактир, чтобы наконец по-человечески поесть и отоспаться, я с восхищением оглядывалась по сторонам. Как же тут было красиво! И как же мне не верилось, что я — то самое существо, благодаря которому появились эти улочки, вымощенные белоснежным, с кремовым отливом булыжником, маленькие домики из светлого кирпича, с красными, голубыми и зелёными крышами, небольшими прохладными парками со скамейками из восхитительно красивого мрамора цвета лосося и витой оградой, с увитыми плющом палисадниками, с радостными, улыбающимися жителями…

А самое главное потрясение меня ждало впереди, когда мы выехали на более открытое пространство и я подняла голову.

Величественный, устремлённый ввысь замок из почти белого камня заставил сердце забиться в бешеном восторге. Никогда в жизни я не видела такой красоты. И, наверное, не увижу. Замок был великолепен. Просто божественно прекрасен. Не знаю, что делало его таким — сочетание готики и модерна, или светлые стены, позолоченные крыши, высокие шпили наверху?.. Он будто парил над городом, как невесомый, сказочный, волшебный…

Моя мечта. Моё воображение. Моё чудо.

— Дворец императора, — шепнул брат, и я, кивнув, вдруг перевела взгляд на Ленни, ехавшую на одной лошади с Брашем.

В глазах девочки, отражавших замок и светло-голубое небо над ним, я увидела грусть и болезненное ожидание того, чего она желает и страшится.

А потом я чуть не оглохла от громкого, отчаянного крика, прозвучавшего почему-то только в моей голове.

«Мы здесь! Здесь! Ты слышишь меня?»

Ленни, милая, но ты ведь обращалась не ко мне… А к кому? И почему я услышала твой крик? Крик души…

А потом мне показалось, что ответило само небо:

«Я слышу. Я знаю».

Губы Ленни тронула слабая улыбка, и девочка закрыла глаза, уткнувшись лицом в сидящего перед ней Браша.

.

Небольшой трактир с драматичным названием «На углу» (оно соответствовало расположению) приглянулся Рыму не только дешевизной, но и тихой улочкой в одном из самых спокойных районов Лианора, примыкающего к огромному императорскому парку. Как объяснил брат, в императорский парк мог попасть любой желающий, огорожена была только непосредственно территория перед замком. Но бывало, что и император с женой выходили за её пределы, чтобы размять ноги. Конечно, делали они это только в компании с усиленной охраной.

Парк был большим, и это был именно парк — широкие дорожки из небольшого светлого камня, переливающегося на солнце, как кварц, изящные витые скамейки, аккуратные кустики и ухоженные деревья. В общем, красотища.

Трактир «На углу» находился в небольшом двухэтажном здании, во внутреннем дворе содержалась опрятная конюшня, на первом этаже можно было поесть и помыться, а на втором располагались гостевые комнаты. Мы решили начать с еды.

Хозяином трактира, к удивлению Тора, был гном по имени Курт, который, увидев сородича, немедленно сообщил о том, что друзья представителя его народа — его друзья, и выставил перед нами на стол такое количество разнообразных вкусностей, что у меня попросту разбежались глаза. А у Ленни, сидящей рядом со мной, громко завыло в животе.

— Вы на праздник приехали? — дружелюбно спросил Курт, водружая перед Брашем тарелку с фаршированными грибами, от вида которых у меня немедленно потекли слюнки.

— Какой праздник? — поинтересовался Рым, увлечённо выскребая из большой миски мясное рагу с подливкой.

— Через несколько дней во дворце будет большой бал в честь дня рождения императора. И для всех жителей Лианора объявлен праздник — на центральной площади уже установили большую площадку для народных гуляний. Со всего Эрамира в столицу гости слетаются, свободных комнат почти нет. Но для вас найду парочку. У меня есть одна на троих, а вторая — на четверых. Устроит?

— Вполне, — кивнул брат. — А бал для всех или только для приглашённых?

Курт хмыкнул.

— Ну ты даёшь, друг! Когда это в императорский дворец пускали всех желающих? Там лично герцог Кросс списки составлял, мышь не проскочит.

Я выразительно посмотрела на Милли. Ну да, зная про её происхождение, я могу заранее предположить, что нас должны пустить на этот пресловутый бал. А побывать там мне хотелось ужасно. Сами понимаете, я ещё никогда не была на балу. Тем более — у настоящего императора!

Когда Курт отошёл, Браш обратился к Рыму:

— Думаю, мы можем и не ждать наступления праздника. Милли, ты ведь собиралась уже сегодня пойти во дворец?

Эмиландил, в это время занимающаяся объеданием куриной ножки, посмотрела на Браша со страданием. Тор расхохотался, увидев реакцию эльфийки, а брат понимающе хмыкнул.

— Думаю, не стоит. Если только вечером. Нам всем нужно хорошенько отдохнуть. Не знаю пока, что произошло с вами, пока мы добирались до Лианора, но лично я чувствую себя так, будто меня пытались убить.

— Почему пытались? — вырвалось у меня. — У неё это почти получилось.

Я почувствовала, как Ленни напряглась, и краем глаза заметила, что руки девочки сжались в кулаки.

За столом на несколько секунд воцарилось удивлённо-настороженное молчание, а потом Браш медленно повернулся к Рыму.

— Мы явно не знаем очень многое, да? Расскажи. Я думаю, здесь нас никто не будет подслушивать.

— Я об этом позабочусь, — тихо сказала Ленни, не поднимая глаз от столешницы.

Брат вздохнул и, отодвинув тарелку с едой, чтобы не отвлекаться, начал рассказывать о том, что с нами приключилось, с того момента, как мы покинули Браша, Милли и Бугалона.

Если поначалу эта троица хихикала, слушая о наших злоключениях и бешеной гонке от преследователей, то потом, когда Рым стал рассказывать про реформаторов, Ибора и Эллейн, на лицах эльфийки, мага и тролля застыл самый настоящий ужас.

— Ещё и мирнарийцы, — покачала головой Милли, когда брат ненадолго прервался, чтобы перевести дух и сделать глоток воды, предусмотрительно поданной вежливым Куртом. — Что в тебе такого, Линн, что за тобой гоняются все маги Эрамира и Мирнарии?

Мы с братом переглянулись.

— Наверное, нужно рассказать, да? — тихо спросила я. Рым улыбнулся.

— Решать тебе, Лиша.

Только Ленни и Тор поняли, что значит это слово. Я увидела, как маленькая Тень подняла наконец голову и посмотрела на меня с лёгкой улыбкой на губах, а гном просто удивлённо вздохнул.

Я отвернулась от брата и обвела взглядом сидящих за столом.

Я помню, как придумала их. Милли, эльфийку с серебряными волосами, большими изумрудными глазами и кончиками острых ушек, выглядывающих из-под волос, уверенную в себе, находчивую, но такую ранимую. Там, в моей книге, сбежав от отца и братьев, она встретила на своём пути множество плохих людей, потеряла хорошего друга и стала намного более жесткой, но не сдалась, не опустила голову. Хотя я сильно поиздевалась над своей героиней, пока писала книжку. Милли так и не дошла до Лианора… Зато она поняла, чего хочет в жизни и решила никогда не возвращаться в Эйм и вообще к тёмным эльфам.

Браш. Высокий темноволосый мужчина с цепкими карими глазами, отличный маг, резкий и решительный, но в чём-то неисправимый мечтатель. Он был лишь эпизодом из жизни Милли. Первый человек, с которым подружилась эльфийка. Человек, решивший, что она погибла и продолживший свой путь в столицу. Человек, о потере связи с которым Эмиландил жалела больше всего.

Тор. Рыжий гном с весёлым, задорным характером, в глубине карих глаз которого всегда таилась горечь. Она появилась давно, в далёком детстве, когда его только начали дразнить деревом, пнём, друидом. Как найти себя, если единственный возможный путь для гнома тебе недоступен? Как принять свою суть, если остальные считают тебя изгоем? Как поверить в себя, если другие в тебя не верят? Все эти мысли я читала в глазах Тора с самого начала путешествия в Эрамир. Смешливый, с широкой улыбкой, затерявшейся в густой рыжей бороде, он был ещё и очень понимающим, деликатным, а душа Тора шириной не уступала его бороде.

Гал. Добродушный и верный тролль с удивительным кулинарным талантом, давний друг Рыма. Тролль, которого я лишила семьи, ещё когда он был подростком, чтобы у моего героя была компания для путешествий. Сейчас Гал ободряюще улыбался мне, а его глаза светились искренним дружелюбием и поддержкой. Наверное, они всегда будут преследовать меня в самых страшных кошмарах, как и чувство вины.

И, наконец, Рым и Ленни. Перед ними я была виновата больше всего. Мой брат, по которому я скучала каждую секунду те долгие десять лет, когда его не было рядом, и Ленни, маленькая Тень, которая почему-то за эти пару дней стала для меня такой родной, будто я знала её тысячу лет… или даже дольше.

Я всего лишь написала о тебе сказку, милая девочка. Я даже не дала тебе имени. Но ты ожила… проклятая, несчастная, бессмертная… Почему? Как мне исправить эту ошибку? Как дать тебе возможность жить дальше той жизнью, которую ты заслуживаешь, как подарить право на счастье? А Рым… Олег… Как мне вернуть нас обоих в тот мир, откуда мы пришли?

А главное — хочу ли я этого…

— Я демиург, — первые слова дались мне труднее всего. — Вы, наверное, понимаете, что это означает? Там, в том мире, откуда я родом, я написала книгу. Книгу о тебе, Милли. Я придумала Эрамир, Мирнарию… я придумала всё. Ну, или почти всё. В том пророчестве, которое ты не помнишь, говорится: однажды в мир придёт сила, равной которой не будет. Силой этой можно будет изменять всё, стоит только пожелать. И разделит владелица этой силы её со своей любовью. Это рассказал мне Робиар.

— Стоит только пожелать…— прошептала Милли. Я кивнула.

— Да, именно так. Но Творцы не могут изменять свой мир, находясь в нём, иначе погибнут или сойдут с ума. А вот если отнять у меня силу, то…

— Я вспомнила! — Милли вскинулась, зло сверкнув глазами. — Отец говорил мне это, когда я была ребёнком. Но я думала, это сказка. Сказка про Творца. Он говорил, что если отнять у демиурга силу, то ею можно будет безнаказанно пользоваться. Так вот что он хотел с тобой сделать. Провести обряд на крови… Заставить полюбить и отдать силу… Но зачем?! Чего отцу ещё не хватает?

Я смотрела на Милли, чувствуя такую обжигающую вину, что казалось, будто у меня сейчас закипит кровь.

В этот момент Ленни взяла меня за руку, и почему-то сразу стало легче, будто она забрала себе часть моей боли.

— Робиар, по-моему, хочет уничтожить Эдигора, — ответила я, сильнее сжимая руку своей Тени. — Он говорил об императоре с такой ненавистью…

— Что? — Эмиландил, кажется, удивилась. — Но ведь…

Она запнулась, зелёные глаза широко распахнулись — то ли удивленно, то ли понимающе. А я, воспользовавшись паузой, тихо сказала:

— Простите меня. Все простите. Во всём, что с вами случалось в жизни, виновата я. Я это придумала, когда писала книгу. Но я не знала, что вы живые, настоящие, что это всё происходит на самом деле.

— Ты верила в нас, — сказала Ленни, и я, повернувшись к ней, увидела, что она улыбается — легко и свободно, а в глазах её пляшут, как живые, огоньки свечей. — Ты верила в нас, поэтому мы ожили. Ты должна понять, Линн, сила Творца — не проклятье и не наказание за грехи, а великий дар.

— Этот дар принёс вам такие страдания…

— Разве только страдания? Всё бывало — и хорошее, и плохое. Наши жизни выходят далеко за границы книги, которую ты написала, и даже если в той истории существовали в основном боль и страдания, это не значит, что так было и будет всегда. Сколько страниц в книге, а сколько — в жизни?

— Она права, Линн, — сказал Браш, улыбнувшись. — Не вини себя и не терзайся. У меня в прошлом было много всего, и хорошего, и плохого, но в любом случае — это моя жизнь, и я не променяю её ни на какую другую.

— Я тоже, — кивнул обычно до крайности молчаливый Гал. — И у меня был друг. Настоящий и верный.

— У меня была вера в то, что когда-нибудь я найду место в этом мире. — Тор подмигнул мне. — Конечно, детство и юность не были радужными, но, в конце концов, жизнь только начинается!

— А у меня были мечты, — сказала Милли, и от этого её признания потеплело в груди. — Мечты, которые вели меня вперёд, и благодаря которым я всё-таки сбежала из Эйма.

Тихий голос Рыма, напомнивший мне голос Олега сейчас, как никогда раньше, наполнил душу спокойствием.

— А у меня была ты, Лиша. Ты была у меня даже тогда, когда я о тебе не помнил. И будешь всегда, даже если мы расстанемся.

Я повернулась к брату, чтобы заглянуть в любимые глаза, по которым я никогда не перестану скучать, когда меня вдруг коснулся разум Ленни, а следом за ним, как всегда, в душе поселился и словно замурчал маленький котёнок.

Она ничего не стала говорить, но почему-то тишина безо всяких слов, воцарившаяся в моей голове, и ласковое ощущение пушистого комочка где-то в груди, значили для меня гораздо больше, чем миллионы возможных слов.

Раньше я не знала, что можно вот так мысленно молчать вместе.

Словно обнявшись душами…

За пределами повествования

Здравствуй, Интамар!

Я находился в Эйме, у Робиара, по известному тебе делу, когда по «переговорнику» со мной связался твой первый советник. Тарс сообщил о том, что у Марин начались роды.

Твоё прощение успокоило тогда девушку, но её до сих пор грызёт чувство вины за то, что она сделала с Леменой и Робиаром. Поэтому я попросил Тарса немедленно сообщить мне, если у Марин начнутся роды в моё отсутствие.

Она умерла. Мальчика назвали Ибором в честь отца девушки.

В таком возрасте, к сожалению, невозможно определить, явилась ли смерть Марин следствием проклятья Тени, или причина была в слабом сердце. Ты называешь меня великим и всесильным, Интамар, но в этот раз я не смог ничего сделать. Впрочем, как и в случае со смертью Лемены.

Пока могу сказать только, что Ибор не владеет ни одним из возможных Источников. Однако это не значит, что мальчик не является Тенью. Правда, я не замечал в Марин ненависти к собственному ребёнку. Она ненавидела лишь твоего брата, но, возможно, что эти чувства постепенно в её сознании переметнулись к ещё нерождённому Ибору.

Что с ним делать — решать тебе, Интамар. Пока ребёнок столь мал, мы можем убить его, учитывая, что в будущем он может стать Тенью. Только избавь меня от исполнения приговора — пока малыш ни в чём не виноват.

Если же ты решишь сохранить Ибору жизнь, позволь оставить мальчика во дворце. Учитывая возможный риск, я могу за ним приглядывать.

Насчёт дела, из-за которого я ездил в Эйм — пока результатов нет, но Робиар обещал оказывать мне всяческое содействие в поисках. В магии крови я, к сожалению, не очень силён, что бы ты там насчёт меня себе ни думал.

Твой друг Аравейн

Архив личных писем Интамара, императорская библиотека

Дориана впервые увидела Эллейн через неделю после свадьбы.

Они с Лу в это время выходили после длинного и изрядно утомительного урока по истории, и от обилия информации у Аны немного болела голова.

В конце коридора промелькнуло изумрудное платье, взметнулись алые волосы… а следом императрица почувствовала, как на неё нахлынули чужие чувства.

— Интересно, — пробормотала Ана, вглядываясь в конец коридора, где уже скрылась фигура незнакомки.

— Ты про что? — спросила Лу, которая уже знала, кто промелькнул у них на пути и куда именно направился.

— Там, — Ана махнула рукой, — прошла какая-то девушка. Рыжая.

— А-а, — Лу улыбнулась. — Ты наверняка поняла, что она чувствует?

Императрица вздохнула.

— Я бы не назвала это пониманием. Но у неё на сердце такая горечь, что у меня во рту даже какой-то нехороший привкус появился.

Луламэй нахмурилась.

— Горечь? У Эллейн? Действительно, интересно…

— А кто она, эта Эллейн? Я раньше её не видела.

Принцесса немного смутилась. Она осознавала, что рыжеволосая девушка значит для императора и какую работу делает для него и Люка, но рассказать всего Ане не могла. Просто потому, что считала — это должен объяснять Эдигор.

— Спроси у Эда. Он знает всё и сможет объяснить лучше, чем я.

Ана кивнула, вновь задумчиво уставившись на конец коридора. Рыжеволосая девушка уже была далеко — императрица не чувствовала больше горечи.

.

Эдигор сидел за столом и что-то писал, когда Эллейн бесцеремонно распахнула дверь, ведущую в его кабинет, и, шагнув за порог, резко и как-то отчаянно выдохнула:

— Эд…

— Что случилось? — Император немедленно отложил в сторону перо и встал из-за стола. Элли, странно всхлипнув, бросилась ему навстречу, обняла изо всех сил и прижалась всем телом.

Она впервые плакала при Эдигоре. Тихо, почти беззвучно, он только чувствовал, как постепенно становится влажной рубашка на груди, и слабо вздрагивают плечи Эллейн.

— Элли? Пожалуйста, скажи что-нибудь.

Наконец она подняла голову. В глазах стояли слёзы, щёки были мокрыми, губы горестно кривились.

— Я убила отца.

Эдигор вздрогнул.

— Что?..

— Мне всегда хотелось знать, почему меня ненавидела мама. — Элли говорила это, не отводя заплаканных глаз от лица императора, словно пыталась там что-то прочесть. — Именно так возникает проклятье Тени — когда мать ненавидит собственного ещё не рождённого ребёнка. Я так хотела знать… С самого детства. Что я сделала? Почему мама ненавидела меня настолько сильно, что я стала Тенью? И сегодня я наконец узнала… Я нашла её дневник. — Эллейн подняла руку и вытерла слёзы с щёк, а потом горестно ухмыльнулась. — Маму выдали замуж, когда она была очень молодой, у семьи были огромные долги и они решили пожертвовать одной дочерью. Отец был старше мамы на двадцать лет, и вместо того, чтобы пытаться наладить отношения с женой, он, видимо, решил, что имеет на неё право, и брал силой. Мама описывала это всё в своём дневнике. Все те ужасные ночи, когда она старалась терпеть, зажимала себе рот, чтобы не закричать… И я не выдержала, я пошла к отцу, когда узнала обо всём, хотела просто поговорить…

Элли закрыла глаза.

— Он ничего не отрицал. Сказал, что она не имела права ему отказывать. Мама была его женой, красивой женщиной, он хотел её, она не имела права на отказ… Я спросила, как он мог? Маме было всего восемнадцать, она была почти ребёнком и не любила его. Он мог хотя бы попытаться смягчить её сердце, завоевать доверие, уничтожить это отвращение… Но отец даже не попытался. И только пожал плечами, когда я всё это бросила ему в лицо. Он до сих пор не понимает, что таким отношением убил маму!

Эллейн замолчала на несколько секунд, а затем глубоко вздохнула, словно собираясь с духом.

— Я в тот момент так разозлилась. Я почувствовала, как в моей душе будто вихрь поднимается, там гром гремел, дождь лил, а ещё — огонь, огонь был везде. И если в начале это ощущение было только внутри меня, то потом оно вышло наружу — и отец вмиг поседел, почернел, упал и забился. Я ничего не успела сделать — он превратился в горстку пепла за несколько секунд. Я даже не поняла, как это у меня получилось, я не контролировала собственную магию. Эд, надо сказать Аравейну, что я плохая ученица… — И девушка хрипло, нервно рассмеялась.

Император осторожно прикоснулся кончиками пальцев к щеке Эллейн, нежно поцеловал в губы, а потом прошептал, ласково погладив её по голове:

— Хорошая, Элли. И человек ты тоже хороший. Не терзай себя.

— Я убила отца, Эд…

— Нет. — Эдигор покачал головой. — Он сам убил себя. В тот самый миг, когда впервые изнасиловал твою маму.

Спустя несколько лет император вспомнит эти мгновения и подумает о том, что, возможно, именно это стало началом конца для той Элли, которую он когда-то встретил в саду лорда Дросмейна.

.

Между тем Ана продолжала учиться быть императрицей. Она редко видела мужа по причине и его, и своей вечной занятости, но в те редкие минуты, когда им удавалось побыть вместе, Дориана с удивлением прислушивалась к себе и замечала, что ей нравится находиться рядом с Эдигором. Просто нравится. Она тогда была ещё слишком мала для чего-то большего.

Хотя он иногда злился на Ану, когда она делала что-то неправильно, не так, как он хотел. В первый раз, когда император сделал девочке замечание за обеденным столом — они обедали в компании Аравейна и Луламэй — Ана чуть не расплакалась. А Эдигор всего лишь сказал, что императрицы не должны чавкать.

— Ваше величество, — Аравейн посмотрел на Дориану с явным сочувствием, — в Мирнарии так принято. У нас подобное признак отсутствующего воспитания, а там — комплимент хозяину дома или повару.

Эдигор нахмурился.

— Да, что-то такое припоминаю. Но я всегда считал, что это шутка.

— Нет, — буркнула его жена, громко хлюпнув носом. Император улыбнулся.

— Извини, Ана. Но впредь постарайся избавиться от этой привычки, хорошо?

По-настоящему сблизились они лишь спустя три года. Эдигор тогда отсутствовал около двух месяцев — вместе с герцогом Кроссом отправился в земли гномов, где местные умельцы разработали новый вид доспехов, но для масштабного выпуска требовалось разрешение императора. А на обратном пути Эдигор нанёс визит вежливости светлым эльфам.

И за эти два месяца Ана как-то привыкла к тому, что мужа в замке нет. Поэтому несколько удивилась, когда, проходя однажды утром мимо открытого окна на втором этаже, услышала доносящийся с улицы звон стали.

Выглянув из окна, Дориана замерла — одно мгновение девочке казалось, что на Эдигора напали, но потом она успокоилась, поняв, что стала свидетелем утренней тренировки мужа и Аравейна. Но в этот раз что-то изменилось, причём изменилось в ней самой — Дориана вдруг почувствовала, как к щекам прилила кровь, и сердце бешено застучало, когда она наблюдала за мужем.

Эдигор по-прежнему носил усы и бороду — впрочем, он не расставался с этим обликом с того дня, как стал императором — и Ана чувствовала себя маленькой и жалкой по сравнению с ним. Но кроме этого чувства было что-то ещё. Что-то поднималось в ней, когда Дориана смотрела, как напрягаются мышцы Эдигора под тонкой, промокшей от пота светлой рубашкой, как быстро и стремительно он двигается, отражая выпады Аравейна, ни на минуту не теряя уверенности в действиях.

Ане тогда уже исполнилось тринадцать, и то утро стало первым откровением для маленькой императрицы, которая только начинала становиться женщиной. И весь день, сидя на уроке вместе с Луламэй, Дориана была непривычно тиха и молчалива — девочка старалась отрешиться от мыслей и чувств других людей, чтобы сосредоточиться на себе.

А ночью началась такая жуткая, громкая гроза, что Ана, не выдержав одиночества, рванула в комнату Эдигора. Позже она и самой себе не могла признаться, зачем ей это понадобилось.

Император уже спал. Ане тогда повезло, что девочка не застала в его покоях Эллейн, но она об этом так и не узнала.

Услышав чьи-то тихие шаги, Эдигор поднял голову с подушки. Он не сразу понял, кто стоит перед ним, разглядывая тонкую девичью фигурку в одной ночнушке.

— Ана? — голос Эдигора был хриплым со сна, и он, прокашлявшись, продолжил: — Что-то случилось?

Девочка неловко почесала одну босую ногу другой. Увидев это движение, император едва не рассмеялся.

— Гроза, — буркнула Ана, кивнув на окно. — Мне страшно.

— Ты ведь уже большая, — сказал Эдигор, сев на постели и широко улыбнувшись. — Неужели до сих пор боишься грозы?

На самом деле Дориана, конечно, давно не боялась грозы. Просто ей было одиноко. А ещё, когда Эдигор сел, она впервые увидела его голый торс, и от этого почему-то смутилась и растерялась.

Так и не дождавшись от девочки ответа, император, вздохнув, поманил её рукой.

— Иди сюда.

— Зачем? — Дориана посмотрела на него исподлобья, не решаясь сделать ни шага вперёд.

— Затем, что стоять босыми ногами на холодном полу вредно. Можно простудиться. Иди сюда, говорю.

И тогда Ана решилась. Сделав несколько осторожных шагов, девочка приблизилась к Эдигору почти вплотную, и испуганно забилась, когда он обнял её и осторожно лёг на кровать вместе с ней.

— Тише, не дергайся, а то ещё случайно ткнёшь себя пальцем в глаз, больно будет.

«Он считает меня ребёнком!» — подумала в тот момент Дориана и немного разозлилась. Тогда она не понимала, что Эдигор и не мог считать никем иным тринадцатилетнюю девочку, учившуюся вместе с его сестрой.

Но так или иначе — Дориана затихла, позволив императору прижать себя к груди и укрыть сверху тёплым, мягким одеялом.

— Ну вот. А теперь давай спать.

— И всё? — девочка так искренне изумилась, что Эдигор непроизвольно рассмеялся.

— А ты чего хотела? Ночь на дворе, Ана. Не знаю, как тебе, а мне завтра рано вставать.

Девочка смутилась.

— Ну… я ведь твоя жена… — Дориана, подняв голову, наткнулась на весёлый, но очень ласковый взгляд императора.

— И что из этого следует? — в его голосе искрились смешинки.

Девочка сама не понимала, зачем всё это говорит. Зачем она вообще сказала это страшное и глупое слово «жена»? Дориана не понимала, в чём его суть, кроме того, что она должна быть хорошей императрицей и не делать глупостей.

— Неделю назад родила Мика, — вдруг выпалила Ана. — Это твой ребёнок?

К её удивлению, Эдигор покачал головой.

— Нет. С чего ты взяла?

— Ну… Ты хорошо относишься к Мике, и я видела, как ты к ней в комнаты входил…

— Я и к Аравейну хорошо отношусь и в гости к нему захожу, но это ведь не значит, что у него от меня есть ребёнок. — Эдигор поднял руку и погладил Ану по голове. Девочка замерла. — У Мики есть муж, просто он никому не показывается на глаза — нельзя пока. Но, возможно, когда-нибудь ты его увидишь.

— Значит… дети Мики — не твои?

— Нет.

У Аны будто гора с плеч упала. Она искренне считала служанку любовницей императора, а оказывается… Впрочем, есть ещё Эллейн, роль которой Дориане так и не смог никто объяснить. Вернее, не захотел. Но сейчас девочка решила о ней не спрашивать.

— Почему я не чувствую тебя? — вспомнила она вдруг то, что давно хотела узнать. — Ты же знаешь о моём даре, да? Аравейна я не чувствую, потому что он носит амулет, а тебя почему? На тебе ведь нет амулетов?

— Всё верно, никаких амулетов. Понимаешь, Ана, на меня по какой-то причине не действует магия. Практически никакая. Если бы не эта моя особенность, то я бы погиб вместе с отцом, когда группа мирнарийских фанатиков напала на нашу карету.

— Не действует? — Девочка нахмурилась. — Но почему?

— Не знаю.

Несколько мгновений Дориана напряжённо раздумывала над этим странным феноменом, но вынуждена была признать поражение — императрица никогда не слышала о такой особенности.

— Расскажи мне что-нибудь, пожалуйста, — попросила она, крепче прижимаясь к Эдигору. Он не оттолкнул её, наоборот — обнял одной рукой, подбородком уткнулся в макушку девочки.

— Что рассказать?

— Что-нибудь.

Император рассмеялся, и от этого смеха у Дорианы почему-то защекотало пятки.

— Тебе сегодня весь день что-нибудь рассказывали, Ана. То один учитель, то другой. Тебе мало?

— Да. Я хочу, чтобы ты рассказал. Но не так, как учителя. А что-нибудь о себе. Я ведь твоя жена, а до сих пор толком ничего не знаю…

Дориана никогда не могла угадать чувства и эмоции Эдигора, но если бы могла, то сейчас непременно поняла бы, насколько он устал, но при этом насколько сильно он не хочет отталкивать свою маленькую жену.

Когда ты знаешь, что будешь вынужден провести с человеком всю жизнь, поневоле начинаешь считаться с его чувствами.

— Хорошо. Тогда закрой глаза и слушай. Сколько я себя помню, мне всегда что-нибудь не дозволялось. Именно не дозволялось. Обычным детям просто запрещают, а вот наследным принцам — не дозволяют…

С этого дня, когда Дориана впервые ночевала в спальне Эдигора, их отношения изменились — между ними появилось больше теплоты и понимания, да и императрица иногда, не чаще раза в месяц, приходила к мужу, чтобы поговорить и послушать очередную историю из его жизни. Обычно это происходило в те дни, когда у Аны что-нибудь случалось.

Спустя ещё четыре года, когда императрице и Луламэй уже исполнилось по семнадцать лет, Эдигор, ворвавшийся в комнату к сестре без предупреждения, застал их с Люком в объятиях друг друга.

— Так-так, — хмыкнул император, когда они отлетели в разные стороны, и у Лу при этом щёки стали краснее самых красных роз.

Люк же, наоборот, слегка побледнел.

— Эд, это не то, что ты думаешь…

— Да что ты говоришь? — Эдигор иронично поднял брови. — А ты читаешь мои мысли?

Герцог вздохнул.

— Я люблю Луламэй.

— Я знаю.

Люк и Лу уставились на императора, вытаращив глаза.

— Что вы так на меня смотрите? Ну да, я знаю. Давно. Ты всегда обожала Люка, милая, а ты, друг мой, расплывался в улыбке, стоило тебе взглянуть на Лу. Всё к этому и шло.

— Значит, ты не против?.. — почти прошептал герцог, чуть склонив голову.

— Почему я должен быть против твоей свадьбы с Лу?

— Я же простой сын кухарки.

У Эдигора нехорошо сверкнули глаза, а потом он, подойдя к письменному столу, рядом с которым стоял Люк, грохнул по поверхности кулаком. От этого звука герцог и принцесса вздрогнули.

— Ещё раз услышу такое от тебя, сошлю в Мирнарию на вечное поселение. Старшими и Младшими лордами не рождаются, имя становятся. Когда ты наконец уже это запомнишь?! А для того, чтобы стать лордом, нужно просто родиться человеком, что ты с успехом когда-то осуществил. Всё! Лучше молчите — вы оба! Я сейчас слишком зол.

Эдигор уже не слышал, как с облегчением выдохнул Люк, когда император вышел из комнаты, а Луламэй весело рассмеялась.

Свадьба состоялась через год, в день восемнадцатилетия Лу. Именно на ней Дориана впервые почувствовала себя императрицей и увидела гордость в глазах Эдигора, когда он смотрел на неё.

Ана действительно старалась и за девять лет, что она прожила в Эрамире, превратилась из обычной, немного капризной принцессы, в уверенную в себе девушку, которая в день свадьбы принцессы Луламэй и герцога Кросса наконец поняла, чего она хочет. А хотела Дориана своего мужа. Больше всего на свете.

Стоя на балу в толпе придворных, императрица ловила на себе ласковые взгляды Эдигора, при этом отчётливо осознавая, что это скорее взгляды довольного учителя или брата, чем любящего супруга. И этого Дориане становилось горько. Она не знала, что нужно сделать, чтобы император наконец увидел — его жена выросла. Девушке хотелось, чтобы он поцеловал её, но Ана почему-то стыдилась этого чувства. А ещё она чуть не сошла с ума на этом балу, когда на неё со всех сторон нахлынули эмоции других людей.

Возможно, в те дни Эдигор обязательно бы заметил, что творится с его женой, если бы не напряжённая подготовка к одному событию, которая занимала все его мысли. Он гордился Аной и невольно восхищался её стойкостью — всё-таки менее чем за десять лет переубедить почти весь Эрамир в том, что императрица-мирнарийка — это хорошо, правильно и пойдёт на пользу развитию торговых отношений с соседями — не так уж и просто. Однако сразу после свадьбы Эдигор, Люк и Эллейн готовили важную операцию, поэтому император не замечал пылких взглядов жены.

Он собирался поймать реформаторов.

Люк, Эллейн и Эдигор спорили до хрипоты, несколько месяцев прорабатывая детали плана. И до претворения его в жизнь оставались считанные часы.

Элли должна была сообщить мирнарийцам, что утром следующего после свадьбы дня император с сопровождением отправится в Эйм по центральной дороге. В сопровождении будут лишь несколько магов, ну и, само собой, герцог Кросс с молодой женой.

Поначалу Эдигор считал, что реформаторы не клюнут на эту удочку — всё-таки, если подумать, трое главных людей Эрамира не могут позволить себе путешествие, пусть и недолгое, без охраны. Но Эллейн была виртуозна — она сумела убедить заговорщиков, что император чувствует себя в собственной стране в безопасности, поэтому это их шанс захватить его врасплох и убить.

На самом деле по центральной дороге должны были отправиться только Люк и Аравейн, не считая ещё парочки магов. Наставник собирался нацепить на себя личину императора и принять основной удар, если он будет, а Люк просто не хотел пропускать столь эпичное зрелище. Хотя Эдигор пытался его отговорить.

— Нет, Эд. Иначе реформаторы заподозрят что-нибудь нехорошее, если хотя бы меня в твоём эскорте не увидят. Да и не волнуйся — Аравейн пообещал нацепить на меня такое количество амулетов, что я с трудом на лошадь сяду.

— От стрел тоже амулеты будут?! — кипятился император.

— И от стрел, — хмыкнул Люк. — В общем, живой я вернусь, даже не надейся.

У самого же Эдигора в тот день было другое важное дело. В невзрачной карете, в компании двоих стражников, Грома и Мики, император должен был отправиться в Центральный храм богини Айли, для посвящения новорождённого — уже третьего — ребёнка эльфа и служанки.

Всех детей носили в храм Айли для того, чтобы провести посвящение, через две недели после рождения. Так назывался обряд, когда младенца купали в священной воде храма. Во время этого обряда ребёнку давали имя.

Совет, на котором Эдигор, Эллейн, Люк и Аравейн обсуждали последние приготовления перед операцией с предполагаемым захватом реформаторов, затянулся до поздней ночи. После его окончания Люк поспешил к жене, Эдигор лёг спать, ожидая, что Элли составит ему компанию, но девушка покачала головой и растворилась в воздухе, сказав, что ей нужно как можно скорее вернуться к реформаторам.

Император не знал, что спустя несколько секунд после этого разговора Эллейн появилась в покоях Аравейна.

Маг в это время стоял спиной к девушке, уставившись напряжённым взглядом в удивительное зеркало, которое никогда ничего не отражало.

Первым, как ни странно, заговорило именно оно.

— Добрый вечер, Элли, — прошелестел женский голос, а потом тьма в зеркале на миг расступилась, сверкнув пронзительно-голубыми глазами.

— Здравствуй, Ари, — голос Эллейн был напряжённым. Девушка, явно сильно нервничая, теребила пояс тёмно-коричневого строгого платья.

В комнате на несколько секунд повисла тишина.

— Вейн, пожалуйста… — прошептала, наконец, Элли, не выдержав тягостного молчания.

Маг обернулся и скрестил руки на груди.

— Что?

Эллейн вздохнула.

— Пожалуйста… я знаю, тебе всё это ужасно не нравится…

— Мягко говоря, Элли.

— Я знаю! Вейн…

Он, вздохнув, сделал шаг вперёд и взял девушку за руки.

— Это твоё решение.

В её глазах он увидел целое море невыплаканных слёз.

— Мне страшно…

Улыбнувшись, он погладил Эллейн по щеке.

— Не боятся только дураки, милая, — сказал он мягко, а потом достал из нагрудного кармана маленький кулон на цепочке — ромбовидный кристалл ярко-голубого цвета, сверкающий даже в полумраке. — Держи.

Элли сжала кристалл в руке.

— Это… то самое?

— Да.

Девушка слабо улыбнулась и надела кулон на шею.

— Спасибо тебе за всё…

.

Утром следующего дня почти одновременно из императорского замка выехали две кареты. Одна, парадная, с большим сопровождением, проехав через весь Лианор, свернула на центральную дорогу, ведущую в Эйм, тогда как вторая, серенькая и невзрачная — на таких каретах ездили слуги — медленно покатила на главную площадь столицы.

Кроме кучера, дюжего мужика с большой светло-русой бородой (на самом деле это был, конечно, непростой кучер), в карете находились ещё четверо — сам Эдигор, одетый, как обычный слуга, только в длинном чёрном плаще, Громдрейк, старательно прячущий эльфячьи уши под причудливым головным убором, Мика с младенцем на руках и рыжеволосый парнишка со светлыми, почти прозрачными ресницами, очень молодой и практически неопытный стражник. Звали его Лисс, и изображал он брата Мики, а Эдигор, соответственно, должен был выступить просто как друг семьи.

Этот спектакль они проигрывали уже в третий раз, поэтому никто не ожидал того, что случилось дальше.

Солнце только-только начало выходить из-за крыш, ярко освещая Главный храм богини Айли, и когда Эдигор вышел из кареты вслед за Лиссом и Громдрейком, оно на миг ослепило его. Возможно, поэтому никто из них, даже Гром, не видел, как с крыши дома, стоящего напротив храма, кто-то выпустил в их сторону нечто маленькое, стальное, резко сверкнувшее на солнце.

Эдигор почувствовал опасность за пару мгновений до того, как крошечная металлическая бабочка врезалась в его грудь, разлетевшись там на несколько частей и пронзив императора резкой, обжигающей болью.

Он сразу понял, что это за бабочка — она называлась «карртан» и была одним из любимых видов оружия мирнарийцев. Если эрамирцы предпочитали стрелы, то жители Мирнарии — «карртан», маленькие металлические диски, взрывающиеся в теле жертвы. Как правило, их на всякий случай ещё ядом смазывали. И, судя по запаху, в этот раз яд тоже был.

Осознав, что случилось, Гром разразился такой отборной тёмноэльфийской руганью, что если бы Эдигору не было настолько плохо, он бы непременно рассмеялся. Но ему было не до смеха. Да и остальным тоже.

Гром схватил за шкирку Лисса, метнувшегося к дому, с крыши которого стреляли, рявкнув:

— Оставь! Он только что переместился с помощью амулета, там уже никого нет. Но как они узнали?!

Эдигор, медленно оседающий на землю, грустно ухмыльнулся — он знал ответ на этот вопрос.

— Ваше величество… — Мика, передав стражнику ребёнка, осторожно усадила императора рядом с храмовой стеной. — Держитесь, пожалуйста…

— Нам нужно в замок, — шепнул Эдигор. — Только Аравейн может помочь.

— Но они с Люком уехали и вернутся только часа через три-четыре! — Громдрейк схватился за голову. — Но этот яд… Вы можете умереть уже через час!

Император тихо вздохнул и подумал: «Элли… Милая Элли… Конечно, ты всё учла. Кроме одного… Аравейн всегда чувствует, когда со мной что-то случается. И я уверен, что он в самое ближайшее время вернётся…»

— В замок, — прохрипел Эдигор, зажимая рану рукой. — Скорее!

Гром и Мика переглянулись, и в глазах у обоих застыло отчаяние, но затем, вздохнув, послушались, и эльф со стражником перенесли императора в карету, которая моментально сорвалась с места, поднимая за собой клубы пыли.

.

Ана в то утро места себе не находила. Девушка не знала, что должно случиться, но по нервному состоянию Луламэй поняла — что-то серьёзное. И когда Дориана, поглядев в окно, увидела, как мчится ко входу в замок серая, невзрачная карета, что-то ёкнуло у неё в груди.

А когда из кареты вынесли Эдигора с окровавленной на груди рубашкой…

— Эд!!! — завопила Луламэй и, схватив Дориану за руку, тут же помчалась в покои императора, справедливо рассчитав, что именно туда его и принесут.

Так и случилось. Когда девушки ворвались в комнаты Эдигора, он уже лежал на постели, и Дориане при виде ужасной раны, похожей на жуткий цветок, решивший расцвести прямо на груди императора, стало дурно.

В комнате находились Мика, молодой рыжеволосый стражник и Гром, которого, кстати, Ана смерила недоуменным взглядом — девушка раньше не видела мужа личной служанки императора.

Но не Гром беспокоил сейчас Дориану. А Мика, сидящая рядом с Эдигором. Служанка резким жестом разорвала его рубашку и погрузила тонкие белые пальчики прямо в рану.

Императрица негромко вскрикнула, и Эдигор немедленно открыл глаза.

— Уйдите, — прохрипел он, увидев сестру и жену. — За дверь, быстро.

Мика, вынув окровавленные пальцы из раны, негромко вздохнула, покачала головой и произнесла:

— Здесь нужен маг раз в пять сильнее меня, ваше величество… — а потом, вдруг всхлипнув, заплакала.

— Ну-ну, — Эдигор кашлянул, и на его губах выступила кровь. — Делай, что можешь. Аравейн придёт и доделает.

Дориана успела только заметить ободряющую улыбку императора, которую он подарил не ей, а Мике, как вдруг их с Луламэй вытолкали за дверь. Причём совершенно бесцеремонно, не считаясь со статусом и положением.

Это был Гром. И в коридоре, сжав плечи обеих девушек, он наклонился к их лицам и взволнованно прошипел:

— Переговорник?! У кого-то из вас есть переговорник?! Надо вызвать сюда Аравейна!

Если бы неизвестный не держал Дориану настолько крепко, девушка непременно отшатнулась бы в сторону — таким искажённым, безумным было лицо говорившего.

— Нет, Гром, — ответила Лу, покачав головой. — Но ты не переживай, он скоро сам придёт. Он всегда чувствует, когда с Эдом что-то случается. Разве ты не знаешь?

Эльф даже не успел осознать сказанное принцессой — в коридоре, рядом с ними, закружились белые снежинки, которые спустя пару мгновений превратились в высокую фигуру Аравейна. Маг сверкнул яркими сапфировыми глазами и прогрохотал:

— Где Эдигор?

— У себя, — первым нашёлся Гром. Снежинки осыпались, и Аравейн, не медля ни секунды, ворвался в покои императора.

Оттуда послышался громкий визг Мики, а следом — её рыдания и голос, в котором чувствовалось нечеловеческое облегчение:

— Господин Аравейн!

— Воды, Мика. Мне нужна горячая вода и полотенца. Чистые.

Когда служанка, вытерев глаза, выбежала из комнаты, Эдигор улыбнулся наставнику и прошептал:

— Скажи, насколько всё плохо, Аравейн?

Маг присел рядом с императором и положил руки на рану.

— Это вы о своём состоянии или…

— Обо всём.

Аравейн вздохнул.

— Я смогу вывести этот яд, ваше величество. Только будет больно.

— Не страшно.

— А насчёт реформаторов… Их не было.

Эдигор закрыл глаза и усмехнулся.

— Эллейн?

Если бы он видел в тот момент лицо Аравейна, то заметил бы, как оно резко помрачнело. Маг сжал зубы и еле слышно ответил:

— Больше некому.

— Как думаешь… она вернётся?

— Возможно, ваше величество. Эллейн должна узнать результат. Она ничем не рискует, возвращаясь. Тень очень сложно убить.

В этот момент в покои вошла Мика с двумя вёдрами горячей воды и стопкой полотенец, и Аравейн немедленно приступил к лечению.

Прошло два часа, прежде чем маг покинул комнаты императора, устало вытирая покрытый испариной лоб. Один из стражников, увидев его, шагнул вперёд и сообщил:

— Внизу вас ожидает леди Эллейн, господин.

Аравейн кивнул и усмехнулся.

.

Она была в саду. Стояла на дорожке рядом со входом во дворец, сцепив руки, и ждала. Алые волосы, заплетённые в длинную толстую косу, покоились на спокойно вздымающейся полной груди, и притягивали к себе взгляды стражников.

Она казалась бы прежней Элли, если бы не глаза — холодные, как лёд.

— Что же ты не зашла? — спросил Аравейн, спускаясь к ней по ступенькам.

Девушка чуть наклонила голову.

— Зачем? Ты сам пришёл ко мне.

— Что ты хочешь?

Эллейн нехорошо усмехнулась.

— Некоторое время назад императору передали привет от меня. И я только хочу знать, получил ли он его.

— Получил.

— И каков результат?

Ласковый, нежный, но такой холодный голос.

— Эдигор жив, Эллейн.

Она вздохнула.

— Жаль. Что ж…

— Уходи, — Аравейн, махнув рукой, послал навстречу Эллейн сильную воздушную волну. Девушка слегка пошатнулась, но устояла на ногах.

— Зачем же так грубо? — она улыбнулась. — Впрочем, ты прав, в грубости иногда есть своя прелесть.

Стоявшие в тот день возле дверей в замок стражники клялись, что никогда в жизни им не было так страшно, как тогда, когда между Аравейном и Эллейн засверкали молнии, заметались огненные шары, забились сгустки тьмы… Коса девушки взметнулась вертикально вверх, а глаза наставника императора сияли настолько ярким голубым светом, что, казалось, он мог ослепить всех вокруг.

Битва продолжалась не дольше тридцати секунд, но все свидетели за это время чуть не поседели. Кому-то показалось, что от замка камня на камне не останется.

Но потом вдруг, неожиданно, всё закончилось. И Эллейн, пригладив рукой растрепавшиеся волосы, фыркнула и сказала:

— Знаешь, сегодня у меня нет настроения тебя убивать, — и растворилась в воздухе.

Когда девушка исчезла, плечи Аравейна резко опустились вниз. Но это заметил бы только очень внимательный наблюдатель. И только такой наблюдатель увидел бы, сколько грусти в сапфировых глазах мага.

Вздохнув, Аравейн повернулся и зашагал в замок, на ходу теребя амулет, что висел у него на шее: небольшой ромбовидный кулон ярко-изумрудного цвета.

Такого же, как глаза Эллейн.