Глава шестнадцатая, в которой исполняется ещё одно условие пророчества

Странствуя между мирами, ты хранишь в себе память о каждом моём воплощении. И в назначенный час мы узнаем друг друга по первому прикосновению…

Fleur. «Память»

В императорском дворце не было полноценного храма ни Дариды, ни Айли — так называли небольшое помещение, куда можно было прийти при необходимости. Что-то вроде святилища.

Храм Дариды нашёлся на минус первом этаже, под землёй, возле лестницы. Стражники охотно показали дорогу, да и мне заблудиться было трудно — увидев чёрную дверь с вырезанным на ней символом богини Смерти, я сразу повернула туда.

Если символом Айли был венок из цветов, то знаком Дариды изображали зажжённую свечу. Мне всегда казалось это правильным. Ведь к Айли приходили радоваться, а к Дариде — скорбеть.

Сейчас я не собиралась скорбеть. Мне просто нужно было именно туда, в храм богини Смерти. Почему?..

Что ж, надеюсь, я смогу это объяснить.

Вздохнув, я толкнула массивную чёрную, будто обожжённую, дверь, и едва не закашлялась, когда застоявшийся, полный пыли воздух попал в лёгкие.

Помещение было небольшим, площадью метров восемнадцать-двадцать. Тёмный камень на полу и стенах, вместо окна на правой стене — решётка, за которой, как только я вошла, засиял магический свет, видимо, чтобы я не упала в темноте. Впереди, как и полагается, стояли несколько подставок под свечки и сама статуя Дариды.

Она всегда изображалась в длинном, до самого пола, плаще с капюшоном. Голова наклонена так, что не видно лица, руки протянуты вперёд, на них — зажжённая свеча. В отличие от Айли, светловолосой, в белоснежном, почти свадебном, платье с цветочным венком на голове и открытым, нежным лицом, Дарида была именно такой — таинственной, закутанной в плащ, безлицей и скорбящей.

Но сейчас кое-что было неправильно — свечка в руках у богини не горела, и это странно, поскольку огонь обычно поддерживали при помощи магии.

Вздохнув, я сделала шаг вперёд и, взяв в руки волшебную «зажигалку», которая всегда лежала в храмах Дариды рядом с подставками для свечек, поднесла загоревшийся кончик к фитилю свечи в руке богини.

Когда огонёк вспыхнул и весело подмигнул мне, качаясь из стороны в сторону, будто в помещении был сквозняк, я попыталась сосредоточиться на своих мыслях, чтобы самой понять, зачем пришла сюда.

Я никогда не была истово верующей. Нет, и атеисткой меня тоже нельзя назвать. Да и вообще, я ни разу в жизни не встречала искренних, убеждённых атеистов. Если копнуть глубже, то окажется, то почти каждый из тех, кто утверждает, что не верит в Бога, на самом деле всё равно думает — есть то, что выше, неизведанное и необъяснимое. Но оно точно есть.

Так уж получилось, что я не думала ни о вере, ни о Боге с того самого дня, когда умер Олег. Для меня больше не существовало ничего, тем более Его — ведь Он отнял у меня брата. Я думала только о своём горе. Я отвернулась от мира и прокляла саму себя.

Но там всё было просто. Там была я — маленькая Полина, обычная среднестатистическая девушка с буйной фантазией, и был Он — большой, всесильный и непонятный, которого частенько рисуют бородатым дядькой на облаке.

А что есть здесь? Есть ли здесь кто-то кроме Айли и Дариды, которых я сама и придумала?

У кого просить совета, если эти так называемые боги — плод моего больного воображения?

Кому молиться?

Хранитель показал мне разницу между Богом и демиургом… Но не научил, как отличать настоящего Бога от выдуманного.

Как мне относиться к Айли и Дариде?..

— Возможно, просто как к существам, которые выполняют свою работу, — прошелестел чей-то голос позади, и я, взвившись от неожиданности чуть ли не до потолка, резко обернулась.

Чтобы практически тут же заикать от изумления.

Нет, я всё понимаю, но это уже чересчур.

— Почему же? — весело возразила моим мыслям женщина в длинном чёрном плаще с капюшоном. — Ты ищешь ответы на некоторые вопросы, и я могу дать их.

А потом она подняла голову.

Хм. Необычно. Белая, как будто фарфоровая, кожа, яркие губы, глаза — абсолютно чёрные, без белков и намёков на зрачки. Ресницы длинные, пушистые, овал лица правильный… Её можно было бы назвать красивой, если бы не эти жутковатые глаза.

— Дарида? — спросила я тихо и почему-то закашлялась.

Она кивнула.

— А почему без Айли? — я улыбнулась, представив их рядом друг с другом. — Неужели ей не хочется знакомиться со своим демиургом?

Богиня рассмеялась.

— У тебя, Линн, сейчас для Айли неподходящее настроение. Ты ведь знаешь, она задыхается рядом со скорбящими.

— А я вроде не скорблю.

— Скорбишь, — покачала головой Дарида. — Просто изо всех сил стараешься не думать об этом. И на самом деле ты пришла сюда не из-за своих рассуждений о настоящих и выдуманных богах. Ты пришла, чтобы спросить…

— Могу ли я спасти Ленни, — прошептала я, чуть прикрыв глаза.

Да, так оно и было. С того момента, как я узнала, что маленькая Тень обречена, мне не по себе. Убить Эллейн, второй раз потерять Олега или умереть самой, вернувшись в наш мир — всё это ерунда по сравнению с тем, что я, по словам Хранителя, ничего не могу сделать для Ленни.

Это несправедливо. Как несправедливо лишать отца нерождённого ребенка Эдигора только потому, что Вейн при помощи Игоря хочет исправить ошибку своего непутёвого демиурга.

Почему Дарида? Именно она в этом мире отвечает за смерть и перерождение…

— Ленни — Тень, — ответила богиня, пристально глядя на меня своими жутковатыми глазами. — Она не может переродиться.

Я нахмурилась.

— Переродиться? То есть… умереть она всё-таки может?

— Любое существо может умереть. — Дарида усмехнулась. — Когда ты писала свою сказку, то не знала о том, что есть вещи, которые выше сказок и всего того, что можно придумать и записать на бумаге. Даже если то, что ты придумаешь, воплотится в реальности, всегда есть то, что нельзя изменить. Умереть могут все, Линн. Вопрос только в том, когда и как. Даже Тень, даже Хранитель.

— А ты?

— И я, — она кивнула.

Мы вернулись к тому, с чего я начинала. Вопрос стал ещё более актуален с того момента, как Дарида ответила, что может умереть. Как мне относиться к ним с Айли?

— А я уже ответила на него. Как к существам, которые выполняют свою работу. — Я вскинулась, но прежде, чем мне удалось что-то сказать, Дарида продолжила: — Есть Хранитель, а есть мы. В ведении Аравейна равновесие во всех мирах, созданных тобой, ведь Хранитель выбирает не мир, а демиурга, помнишь? Мы с Айли тоже выполняем свою работу, только в одном-единственном мире. Ты и сама знаешь, за что мы отвечаем здесь, именно ты нас придумала.

Я вздохнула.

— Всё-таки вы — ненастоящие боги.

— Смотря что ты подразумеваешь под настоящим богом.

Она улыбнулась. И этого почему-то оказалось достаточно, чтобы я поняла.

Настоящий Бог… Он находится не в одном-единственном мире, а во всех мирах. Сразу. Вне времени и пространства и вне зависимости от того, веришь ты в него или нет.

Я сжала кулаки и зажмурилась.

— Значит, ты не сможешь помочь Ленни?

— Нет.

— А я? Хранитель сказал, что я не смогу…

Дарида хмыкнула.

— Ты так хочешь спасти маленькую Тень?

Я кивнула.

— Да. До глубины души.

— Тогда почему ты задаёшь мне этот вопрос, Линн? Ты же знаешь, что на самом деле можешь всё. Ты можешь даже разнести этот мир на кусочки. Ты можешь и закрыть Источник Тени, и превратить Ленни в обычного человека. Только для этого нужно воспользоваться силой демиурга. А какое за этим последует наказание, ты знаешь сама. Поэтому Аравейн и Ленни ни о чём тебя не просят.

Господи… Какая же я глупая!

Моя сила. Я знаю о ней, и вроде даже помню, но время от времени почему-то отчаянно забываю.

— Другого пути нет?..

И тут Дарида, вздохнув, подошла ко мне вплотную и дотронулась ледяными пальцами до моего плеча, заставив вздрогнуть и распахнуть глаза.

— Иногда нужно просто отпустить, Линн, — сказала она тихо. — Она хочет уйти, так отпусти её. Отпусти так, как отпустил Вейн. Ты думаешь, ему это легко далось? Думаешь, ему было так просто смириться? Но ни ты, ни он — вы ничего не можете сделать.

— Я могу.

— И что же тогда будет? Заточение в Ничто, твой несчастный брат, Вейн, лишившийся своего демиурга, Игорь, потерявший жену. И Ленни… Думаешь, она сможет нормально жить после того, как ты пожертвуешь всем ради неё?

Я подняла руку и вытерла мокрые щёки.

— Просто отпусти её, Линн. Она сама выбрала этот путь.

Вздохнув, я кивнула, и только тогда Дарида, улыбнувшись, отпустила моё плечо.

— Ты не обидишься, если я помолюсь здесь… не тебе?

Богиня рассмеялась.

— Конечно же, я не обижусь.

Я слабо улыбнулась ей и, отвернувшись, секунду поколебалась прежде, чем опуститься на колени. Сложила пальцы в замок и прижала их к губам.

Я уже упоминала, что никогда не была истово верующей. Но сейчас я хотела обратиться именно к Нему — к тому, кто видит абсолютно всё… и кого мне никогда не постигнуть. Не увидеть и не понять.

Самое забавное, что Ему это и не нужно. И теперь я точно знала — Он слышит.

— Пожалуйста, дай мне мужества, — шептала я в свои сложенные руки, наклонив голову. — Дай мне мужества, чтобы принять решение, и силы, чтобы смочь осуществить всё. А больше ничего не попрошу у Тебя за себя. Пожалуйста, не оставляй в трудные минуты брата моего младшего, когда ему будет так же плохо, как мне, мужа моего, пусть он так и не узнает меня, и Вейна… Дай ему прощение. И верни сестру. Пожалуйста…

Я вытерла набежавшие на глаза слёзы и продолжила:

— Я знаю, что это невозможно, но всё же — подари Ленни жизнь. Больше ничего не нужно, остальное она найдёт сама. Только жизнь ей подари. Ты же знаешь, она её заслуживает.

Моя первая молитва оказалась странной. Я не помнила слов канонических молитв, поэтому говорила то, что было у меня на сердце.

И когда подняла глаза, то увидела, что огонёк свечи в руке статуи-Дариды стоит ровно, как солдат на параде, словно слушает мои слова.

— Прости меня, — прошептала я, глядя на это маленькое пламя, — прости за то, что переносила реальную жизнь в свои фантазии, за злые слова и отчаяние, за уныние, за ненависть к самой себе. Теперь я понимаю — всё имеет значение. Всё… даже то, что ты сочиняешь, даже то, что не выпускаешь из глубин души. Всё может воплотиться. Теперь я понимаю — ты никогда не отнимал у меня брата. Ты только подарил мне его. Его и силу Творца — не знаю, за какие заслуги, и наверное, не узнаю никогда. Прости меня. И знай, что сегодня и я себя простила.

Когда я замолчала, гром не грянул и мир не содрогнулся. Только огонёк свечи, на которую я смотрела, чуть шелохнулся, словно кто-то невидимый пощекотал его ласковым дыханием.

Я не знала, будет ли мне когда-нибудь даровано прощение, но я постараюсь его заслужить.

А ещё я верила — Ему важно, чтобы я простила саму себя. И сегодня я наконец смогла это сделать. После десяти лет нескончаемой ненависти.

Конечно, у меня не было и нет оправдания. Кроме одного — все люди совершают ошибки.

Но это, на самом деле, не имеет никакого отношения к прощению.

.

Когда я вышла из храма Дариды и поднялась по лестнице, раздумывая о том, где мне теперь искать Рыма и остальных, то неожиданно столкнулась с императором.

Я смотрела под ноги, боясь оступиться — утром я надела платье с непривычно длинным подолом, купленное накануне специально для визита во дворец — и не видела совершенно ничего, кроме узора на дорогом шерстяном ковре, пока, наконец, не уткнулась макушкой в чью-то грудь.

Я едва не умерла от ужаса и смущения, когда подняла глаза — прямо передо мной стоял Эдигор, рассматривающий меня с откровенным любопытством.

Так, что там полагается делать по этикету…

— Ваше величество, — пролепетала я и попыталась сотворить элегантный, глубокий поклон, но покачнулась и начала заваливаться набок. И непременно бы свалилась под ноги императору, если бы он не подхватил меня под локоть, отчего я смутилась ещё больше.

Подняв голову, я увидела, что Эдигор ласково и понимающе улыбается.

— Кажется, почтительные поклоны — ваше слабое место, леди, — сказал он, и от его мягкой, чарующей, но при этом такой величественной улыбки мне стало жарко. А ещё захотелось бежать как можно быстрее. Потому что, с одной стороны, император безумно напоминал мне Игоря, а с другой — отличался от него так же разительно, как небо отличается от земли. — Поэтому я освобождаю вас от любых поклонов по отношению ко мне. Если хотите, можете просто кивать головой, леди.

Он замолчал, видимо, ожидая моей реакции, но у меня словно язык к нёбу прилип.

Чёрт побери, как полагается разговаривать с императорами?!

— Спасибо, — наконец, пискнула я, дёрнув рукой, чтобы высвободить локоть из железной хватки Эдигора, но он, кажется, этой попытки даже не заметил.

Ещё бы, слоны тоже не замечают комариных укусов.

— Как ваше имя, леди? — спросил император, улыбаясь по-прежнему понимающе-ласково, но при этом ни капли не снисходительно.

— Линн.

Несколько секунд Эдигор просто смотрел на меня, а потом повторил:

— Линн… Вы позволите называть вас просто по имени, леди?

И тут меня прорвало:

— Какая же я леди, ваше величество! Даже если взять мою причёску… Разве у настоящих леди бывают такие волосы? Называйте меня просто по имени, конечно.

Император негромко рассмеялся, и я вздрогнула.

Он смеялся почти как Игорь. У моего мужа тоже был такой смех — тихий, деликатный, даже робкий. Правда, сейчас этот смех произвёл на меня совершенно иное впечатление. Робости в нём точно не имелось, зато имелось такое внутреннее достоинство, что я немедленно поняла…

Господи… Даже если император вспомнит свою любовь, то бишь, меня, неужели он вновь меня полюбит? Ведь Эдигор — совершенно другой человек, это уже не мой простой, добрый, но такой незатейливый муж. И рядом с императором я смотрелась, как… ну, как взъерошенный воробей рядом с павлином.

— Вы думаете, у леди обязательно должна быть строгая причёска, да, Линн? Ну а если леди лазает по деревьям и катается на каруселях — это уже не леди? — Глаза Эдигора смеялись, и я тоже не смогла удержаться от улыбки.

— Ну конечно, ваше величество. Вы тоже наверняка не можете позволить себе ходить с вороньим гнездом на голове.

Тут император поднял руку и совершенно нахально запустил пальцы в мои вечно растрёпанные волосы. Я замерла.

Столько властности было в этом жесте…

— Позволить-то я могу, — мягко сказал Эдигор, при этом почему-то глядя на мои губы. — Только вот кто же будет уважать такого императора?

Я безумно испугалась — мне показалось, что его лицо постепенно приближается, а глаза… в глаза я словно проваливалась, как случалось и раньше, в другой жизни.

И, собравшись, я сделала шаг назад.

К моему удивлению, мне легко удалось отойти в сторону. Император опустил руку и грустно улыбнулся.

— Я пугаю вас, Линн?

Я уже открыла рот, чтобы ответить… Но сам ответ придумать так и не смогла.

Пугает ли меня Эдигор? Нет, пожалуй, что нет. Тогда почему я так странно реагирую?

— Ваше величество… — наконец, выдавила из себя я. — Я знаю, что среди ваших подданных есть эльф по имени Гром. Вы не могли бы сказать, где я могу найти его?

На секунду мне показалось, что в глазах императора мелькнуло изумление. Но потом он, словно опомнившись, кивнул.

— Да, конечно. Пойдёмте, я провожу вас.

И Эдигор протянул мне руку, которую пришлось принять, несмотря на то, что я отчаянно не хотела этого делать.

.

Мы шли по широким каменным лестницам из белого мрамора наверх, всё выше и выше. Молча. И я, вместо того, чтобы рассматривать окружающую обстановку, которая была поистине восхитительной, думала о собственных ощущениях от того, что я иду под ручку с императором выдуманного мной мира.

Только вот сам император выдуманным отнюдь не был.

Рядом с ним мне было уютно, как и прежде. Стоило закрыть глаза, и мне казалось, что нет никакого другого мира, никакого императора, а есть только мы с Игорем.

Примерно на уровне шестого этажа мой спутник свернул в широкий, просторный коридор. Свет из трёх окон на левой стене позволял рассмотреть всё до мельчайших деталей — бронзовые подсвечники на стенах, три такие же люстры на потолке, салатовые с позолотой тканевые обои, под ногами — ворс мягкого зелёного ковра без всякого рисунка, по правой стене — две двери. Одна близко к лестнице, другая в конце коридора.

— Ваше величество, — я вдруг вспомнила одну вещь, — а где мои спутники? Принцесса Эмиландил, Браш, орк Грым…

Да уж, признаю — я дура, что забыла об этом. Но в присутствии императора я совершенно терялась во времени и пространстве.

Эдигор улыбнулся уголками губ.

— Я распорядился подготовить комнаты для всех вас. Я хотел бы, чтобы вы остались во дворце по крайней мере до завтрашнего вечера. Завтра здесь состоится бал.

— Ах, да. Ваш день рождения… — буркнула я и тут же смутилась — собственный голос показался мне жутко недовольным. Но вместо того, чтобы рассердиться, Эдигор показал на ближайшую к нам дверь:

— Здесь комнаты господина Аравейна. А в конце коридора — покои Громдрейка и его жены.

— А где обитаете вы сами, ваше величество?

Боже мой, что я такое спрашиваю…

— Этажом выше, — спокойно ответил император, не отреагировав на мой нахальный вопрос.

К моему удивлению, когда мы достигли комнат эльфа, Эдигор не стал распахивать входную дверь, а деликатно постучался. За стенкой мне почудились детские голоса, что-то истошно вопящие, а потом весёлый женский голос спросил:

— Кто там?

— Это я, — ответил император, и дверь открылась.

На пороге стояла красивая женщина с волосами цвета спелой пшеницы, заплетёнными в аккуратную косу, ласковыми голубыми глазами и здоровым румянцем на пухленьких щёчках. Было в ней что-то такое, отчего у меня сразу улучшилось настроение.

Одета она была в простое платье серо-голубого цвета и белый передник. И выглядела бы идеально, если бы не сине-жёлтые пятна, покрывавшие сплошняком и передник, и подол платья.

— Ваше величество, — хихикнув, женщина наклонила голову, умудрившись вложить в этот простой жест столько уважения и почтительности, что я залюбовалась. — Я боюсь, вы не вовремя. У моих сейчас творческий час, видите, как меня измазали.

— Ничего, Мика, — ответил император, ласково улыбнувшись. — Пусть хоть по самые уши меня в краску окунают, ты же знаешь, я не против. Кроме того, я привёл гостью. Познакомься — это леди Линн. Линн, перед тобой Мика, жена Громдрейка и моя личная служанка.

Служанка!

Я невольно покосилась на руки женщины. Они действительно были такими, какими должны быть руки человека, который много делает по дому. Кожа сухая и чуть красноватая, ногти простые и короткие, всего одно колечко — обручальное…

Значит, Гром женат на служанке. Удивительный эльф всё-таки — мало того, что Мика человек, так ещё и не благородных кровей.

— Здравствуйте, — дружелюбно улыбнулась женщина, пропуская нас с Эдигором в комнату.

Я сразу увидела Грома, правда, отнюдь не сразу его узнала. В простой тёмно-коричневой рубашке и таких же штанах, босой, он возлежал на полу, точнее, на огромном куске бумаги, и сосредоточенно раскрашивал большой кисточкой небо.

— Не так! — сердилась маленькая девочка лет трёх, сидевшая перед ним на корточках. Она была одета в изумрудный комбинезончик и походила на Мику почти так же сильно, как двое оставшихся мальчиков-эльфов походили на отца. — Папа, не так! Надо класить в одну столону! Вдоль, всё влемя вдоль! А то будет некласиво!

Машинально отметив, что ребёнок прав, я огляделась.

Комната была просторной. Два окна, нежно-голубые шторы с серебряным рисунком, напоминающим иней на стёклах зимой, большой стол из простого дерева, на котором было навалено такое количество баночек с красками, что ими, пожалуй, можно было раскрасить всю эту комнату и вдоль, и поперёк. Пол простой, деревянный, похож на паркетный — доски лежали ёлочкой. В центре комнаты ковёр — тёмно-синий, со светлым орнаментом. Слева от двери — большой диван под цвет штор, справа — два больших тёмных (кажется, такой цвет называется «венге») гардероба и комод.

Было в этой комнате что-то очень спокойное, тёплое, душевное. Мне сразу стало понятно — Мика с Громдрейком счастливы.

И детей у них было целых трое! Мне о таком только мечтать. Мальчики — явные эльфы, вон ушки торчат из-под чёрных, как у отца, волос. И глазки чёрные. Уставились на меня с любопытством. Одному на вид лет десять, другому, наверное, шесть. Причём у старшего на лбу жёлтая звёздочка нарисована, а у младшего на щёчках — усы, как у кота.

А потом они заметили императора…

— Дядя Эд! — взвизгнул младший мальчик, тот, что был с усами, и, метнувшись вперёд, обнял его величество где-то в районе коленок.

Я изумлённо охнула. Надо же, дядя… Да ещё и Эд!

Девочка, которая, в отличие от братьев, эльфийкой не была, тоже подбежала к императору, и Эдигор моментально подхватил её на руки и подбросил в воздух, отчего она радостно завизжала.

Старший, видимо, решил подать пример, важно надулся, как индюк, и сказал:

— Ваше величество, здравствуйте! — А потом почесал под носом, оставив там пятно от тёмно-синей краски, которой были испачканы его пальцы. — А мы тут… рисуем…

«А мы тут плюшками балуемся», — захотелось добавить мне, но я побоялась, что меня никто не поймёт.

— Я вижу, — ответил Эдигор, ещё раз подкинув в воздух девочку. — А что ты такой официальный, Мирей? Не рад видеть дядю Эда?

— Рей строит из себя важного старшего брата, — ответил средний сын Грома и Мики, подпрыгивая от радости. — Он считает, мы должны называть тебя его величеством.

— На людях — обязательно, — кивнул император, поставив наконец девочку на пол. — Но сейчас не должны.

— А она? — спросил Мирей, ткнув в меня пальцем. — Она, что, не людь?

— Не «не людь», глупый, — важно сказал второй мальчик, посмотрев на брата со снисхождением. — А «не человек»!

— Какая разница!

— Большая!

— Подумаешь!..

Пока мальчишки препирались, ко мне подбежала младшая девочка и, дёрнув за юбку, сказала:

— Пливет! Я — Лилия, можно Лил. А ты?

— Линн, — ответила я, улыбнувшись. Мне безумно захотелось взять малышку на руки, даже пальцы зачесались.

— На самом деле её зовут Рилия, — Гром приветливо улыбнулся и, подойдя ко мне, сам взял дочь на руки. — Просто она пока не выговаривает букву «р», да, Рил?

— Мне больше нлавится — Лил! — ответила девочка, важно вздёрнув нос. Мы с Громом засмеялись.

— Рад, что ты всё-таки добралась до Лианора, — сказал эльф. — Ты уже виделась с Аравейном?

— Да, — я кивнула.

И тут Эдигор, услышав наш разговор, переспросил:

— С Аравейном? Вы шли в Лианор к нему, Линн?

— Да, — я опять кивнула, а император почему-то поджал губы, но ничего сказать не успел — средний сын Грома вдруг воскликнул:

— А я — Дрейк! — и протянул мне руку. — Очень приятно, леди Линн!

— Я вовсе не леди, — ответила, засмеявшись, и пожала его руку. — Ты можешь называть меня просто Линн.

Дрейк важно кивнул и улыбнулся. С этими нарисованными усами он был похож на сытого, довольного котёнка.

Какие замечательные дети. Жаль, что у меня никогда таких не будет.

Потом малышка Рил — или, как она сама предпочитала себя называть, Лил — предложила нам с императором присоединиться к рисованию «моля». Нет-нет, не моли — моря. Небо и солнце было уже почти готово, когда мы пришли, оставалась вода, кусочек берега и какой-нибудь корабль.

Я всегда сносно рисовала. Не хорошо и не плохо — просто сносно. Особым талантом не блистала, но вполне могла изобразить что-нибудь, в том числе корабль. И вызвалась нарисовать на воде, которую раскрашивал Эдигор, какое-нибудь плавающее средство.

— Линн, — засмеялась Мика, увидев, какой корабль я нарисовала, — разве паруса бывают красными?

— Не красными, — я улыбнулась. — Алыми. На моей родине есть такая сказка — «Алые паруса». Хотите, расскажу?

Дети закивали, а я, усадив на колени Лил, прижалась подбородком к светлой макушке девочки и начала рассказывать.

Это была моя самая любимая сказка. Сказка о любви, верности и вере. Сказка о сотворённом собственными руками чуде. Я всегда мечтала написать такую же прекрасную сказку. А вместо этого наградила вечным проклятьем и саму себя, и маленькую Тень, и других людей…

Дети слушали с тихим благоговением, открыв рты, как птенцы, ожидающие, когда их покормят. И я кормила… кормила удивительной, доброй, живой сказкой, которую мне никогда не рассказать собственным детям.

— «Здравствуй, Ассоль! — скажет он. — Далеко-далеко отсюда я увидел тебя во сне и приехал, чтобы увезти тебя навсегда в своё царство. Ты будешь там жить со мной в розовой глубокой долине. У тебя будет всё, чего только ты пожелаешь; жить с тобой мы станем так дружно и весело, что никогда твоя душа не узнает слёз и печали».

Эти слова я помнила наизусть с самого детства. И теперь, когда я рассказывала сказку про Ассоль для Лил, Мирея и Дрейка, мне казалось, что я вернулась туда.

Закончив, я посмотрела на Эдигора. И вздрогнула всем телом, когда увидела выражение его глаз. Словно сама Ассоль вдруг выглянула из их глубины — Ассоль, встретившая наконец своего Грэя, которого она так долго ждала.

А ещё я поняла одну вещь.

Есть у нас такой прекрасный новогодний фильм — «Чародеи». Там герой, увидевший свою заколдованную невесту, которая из доброй и милой девушки превратилась в злую стерву, говорит: «Я только теперь понял, что я её люблю! Даже такую».

И со мной произошло то же самое.

Сказка про Ассоль помогла мне понять, что я по-прежнему люблю Игоря. Или Эдигора — это неважно. Неважно, как тебя зовут — в этом или другом мире, в обличье ты человека, орка или эльфа. Это всё неважно, потому что душа остаётся прежней.

А любят не телом — любят душой.

Прописные истины, скажете вы? И будете правы. Но одно дело — знать эти истины, как знаешь в детстве теоремы по геометрии, а совсем другое — изучить доказательства этих теорем, понять и осознать.

Знать и понимать — разные вещи.

И уходили мы от Мики, Грома и их детей, пребывая в смятенных чувствах. Мы оба. Я держалась за его локоть, грязными от краски пальцами пачкая венценосную рубашку, шагая по лестнице… куда?

Я так и не поняла, как мы очутились на каком-то балконе почти на самом верху башни. Далеко за горизонт уходило небо, внизу лежал город, заключённый в кольцо императорского парка, а за городом — лес, казавшийся сейчас бесконечным, бескрайним и живым.

Некоторое время мы просто стояли у перил, любуясь видом, а потом Эдигор развернул меня лицом к себе.

Глаза у него горели, и под этим взглядом я плавилась, словно маленькая свечка.

Одну руку император положил мне на талию, а другой с нескрываемой нежностью и каким-то нетерпением погладил по волосам.

— Знаешь, я всё время думал — что со мной не так, почему за всю жизнь я ни разу никого не полюбил? — прошептал Эдигор, наклоняясь к моему лицу. — И только теперь я понимаю, что ждал тебя. Всю жизнь ждал тебя, Линн.

Я больше не могла — бросилась в его объятия, обвила руками шею, прижалась всем телом, чувствуя, что под ногами больше нет опоры, что меня отрывают от земли, крепко-крепко обнимая и жадно целуя…

Это были губы моего мужа. Его мягкие волосы, его крепкая шея… Только сам он больше не пах свежеиспечёнными булочками. В этом мире не пах.

Я буду любить тебя всегда. Вечно. В любом мире. В этой и другой жизни. Потому что это — ты, твоя душа, такая родная и тёплая…

А потом Эдигор оторвался от моих губ и, улыбнувшись, погладил по щеке, прошептав:

— Я просил у тебя только один сон, Полина. Один сон, а не целую жизнь…

За пределами повествования

30 числа второго летнего месяца сего года, ровно в полдень, императрица Мариника родила наследника нашего, названного Эдигором в честь отца-императора.

В день и час рождения Эдигора ко двору прибыл известный маг, Аравейн Светлый, и изъявил желание быть личным наставником наследника. Император с радостью принял его предложение.

По всему Эрамиру объявлен праздник в честь рождения юного Эдигора...

«Летопись эпохи», императорская библиотека

Бывают такие дни, которые запоминаются навсегда. В жизни Игоря Крылова был всего лишь один такой день.

Лет до семи Игорь мечтал об отце. Мама говорила — он придёт, вернётся, он всего лишь уехал зарабатывать деньги для того, чтобы у Игоря были хорошие вещи, игрушки и сладости. Каждый Новый год мальчик просил у Деда Мороза — пусть папа вернётся. Бог с ними, игрушками и шоколадками. Тогда Игорь ещё не знал, что никакой Дед Мороз не в силах исполнить подобное желание.

В семь лет мальчик узнал, что никакого папы не было и нет. Услышал случайно, как мама говорила об этом по телефону с подругой, жалуясь, что пройдёт ещё немного времени — и придётся придумывать для ребёнка более правдоподобное объяснение.

Тогда Игорь закрылся в комнате и долго думал над тем, где всё-таки может быть папа и почему он не вернётся. А потом вдруг понял — теперь ему всё равно. Есть только мама.

Больше Игорь никогда не загадывал желаний на Новый год. Да и вообще никогда ничего не просил — ни у кого, особенно у матери. Он знал, как ей тяжело растить его одной, поэтому начал потихоньку подрабатывать, как только ему исполнилось четырнадцать. Все деньги, которые мама выдавала Игорю, как она говорила, «на добавку к школьному завтраку», мальчик складывал, чтобы иметь возможность купить матери подарок на день рождения.

— Тебе нужно учиться, — уговаривала его мама в год, когда Игорь заканчивал школу. — Поступать в институт, получать образование…

Он только отмахивался. Ещё пять лет сидеть на шее у матери, которая и так постепенно угасала — нет уж, хватит. Те крохи, которые Игорь зарабатывал в годы обучения в школе, не хватило бы им обоим даже на еду, если бы мать ушла с работы. А он так мечтал, чтобы она отдохнула… С тех пор, как родился Игорь, она ни разу даже не была в отпуске.

Поэтому после окончания школы он пошёл на кулинарные курсы и устроился работать в пекарню. Положительный, аккуратный и непьющий, Игорь быстро стал одним из незаменимых сотрудников. Работал он много — сначала хотел скопить матери на отпуск, чтобы хоть к морю съездила, а потом уже — на лечение, потому что у неё обнаружили рак.

Несколько лет они бились с болезнью. Игорь работал без продыху, днём и ночью, недоедая и недосыпая. Все его школьные друзья постепенно растворились, ушли в прошлое, потому что у Игоря не было на них времени. И на девушек тоже. Иногда он со своим единственным другом и по совместительству соседом по лестничной площадке Михаилом ходил к его знакомым легко доступным девочкам, но ничего серьёзного у Игоря за всю жизнь так и не случилось.

За пару месяцев до двадцать четвёртого дня рождения Игоря его мама умерла. Он так и не успел скопить на нужную дорогую операцию — куда там, с зарплатой обыкновенного булочника.

Потом были несколько недель запоя, когда утром он просыпался с полным отсутствием памяти, кувыркание с какой-то проституткой, после которой пришлось потратить пару тысяч на лечение у венеролога, ну и, наконец, влюблённость в Настю.

Михаил познакомил друга со своей невестой практически накануне свадьбы, и она просто поразила Игоря — белокурая, голубоглазая, с белоснежной улыбкой. Ангел, сошедший с небес.

Игорь прекрасно понимал — ничего ему не светит, да и непорядочно это — пытаться отбить невесту у лучшего, более того — единственного — друга.

По этой же причине он пошёл на их свадьбу. Просто не мог отказать.

Мельтешение незнакомых лиц, громкая музыка, алкоголь, льющийся рекой, какой-то тупой тамада, — всё раздражало Игоря просто до крайности. Он до боли в руке сжал бокал с шампанским, не в силах сделать глоток — так его тошнило от всей этой ситуации.

И вдруг почувствовал лёгкое, как пёрышко, прикосновение к пальцам, сжавшим бокал, и тихий, немного дрожащий голос произнёс:

— Не переживай. Всё ещё будет, южный ветер ещё подует, и весну ещё наколдует…

Игорь, вздрогнув, повернулся лицом к говорившей. Девушке было лет девятнадцать, не больше.

Она, не подозревая этого, процитировала строчки из любимого стихотворения его матери. Да и сама она была немного похожа на его мать — такая же маленькая и хрупкая. Кожа белая, нежная, нос в веснушках, аккуратные губы, на голове — жуть какая-то, будто она никогда о расчёске не слышала.

А глаза… глаза у неё были странные. Словно пеплом присыпанные. Больные.

— Это Вероника Тушнова? — Игорь и сам не ожидал от себя этих слов, но почему-то ему вдруг захотелось поговорить с этой девушкой со сгоревшими глазами.

Она кивнула.

— Если б помнили это люди, чаще думали бы о чуде, реже бы люди плакали. Счастье — что оно? Та же птица: упустишь — и не поймаешь. А в клетке ему томиться тоже ведь не годится, трудно с ним, понимаешь?

Она затаила дыхание, и в глазах мелькнуло что-то, похожее на радость. Игорь внезапно понял — ему хочется, чтобы глаза этой девушки вновь горели, как когда-то…

А потом она подхватила:

— Я его не запру безжалостно, крыльев не искалечу. Улетаешь? Лети, пожалуйста… Знаешь, как отпразднуем встречу!

Их голоса сливались в один, стоящие рядом люди косились на них с удивлением, но Игорю было всё равно. Да и ей, наверное, тоже. Потому что она вдруг улыбнулась. И он улыбнулся ей в ответ.

— Пойдём отсюда? — спросил Игорь, махнув рукой в сторону выхода. Она кивнула, поставила бокал на столик и поспешила прочь из зала, такая смешная и нелепая с этой странной причёской.

— Я — Игорь. А тебя как зовут? — сказал он, когда они оделись и вышли из ресторана.

— Полина.

Тот день стал тем самым днём, который Игорь запомнил на всю жизнь. Всё отошло на задний план, стало пылью под ногами, чем-то неважным и незначительным, когда Полина была рядом. Почему, он не знал. Но такого никогда не было раньше, с другими девушками.

Полина сразу стала своей, словно так было всегда. Словно они знали друг друга миллион лет. Всё понимала и почему-то считала Игоря равным, хотя уже тогда училась в институте на третьем курсе.

А ещё Игорь знал, что не только она нужна ему, но и он нужен ей. Так же, как он был нужен матери.

— Ты — моя путеводная звезда, — сказала однажды Полина. — Без тебя я бы заблудилась в темноте, но ты освещаешь мне путь, и я продолжаю идти.

Игорь любил её. Как саму жизнь. Нет — больше, чем жизнь.

Они гуляли допоздна в тот день, хоть погода и не располагала к прогулкам, и разговаривали обо всём подряд. Да и молчали тоже, причём так душевно, как у Игоря раньше получалось только с мамой.

Когда они подошли к дому Полины, Игорь вдруг сделал то, чего не ожидал сам от себя — обнял девушку за талию, поставил на ближайшую скамейку, чтобы была с ним одного роста, и поцеловал.

Первый раз, второй, третий…

Поцелуи чередовались со счастливым смехом.

— Перестань, — сказала Полина, погладив Игоря по волосам. — А то мы сегодня всё израсходуем, на завтра ничего не останется. — И потом, замерев, добавила: — У тебя очень мягкие волосы. Знаешь, что это значит?

— Понятия не имею.

— Это значит, что у тебя мягкий характер, — ответила она. — А у меня волосы жёсткие и колючие, как у ёжика.

— А я не боюсь ёжиков, — засмеялся Игорь.

Ни разу за те годы, что они с Полиной были вместе, он не пожалел о своём выборе. Несмотря на то, что она не могла иметь детей. Несмотря на то, что её постоянно мучили кошмары, в которых раз за разом умирал её брат. Несмотря на то, что поздней осенью и в мрачные зимние дни у неё иногда случалась беспричинная истерика, вызванная депрессией.

Игорь всё равно любил её. Может быть, потому, что Полина тоже была его путеводной звездой.

Просто не знала об этом.