Глава семнадцатая, в которой я узнаю то, что меня удивляет, и знакомлюсь с Ари

Рукописи не горят.

М. Булгаков «Мастер и Маргарита»

Я не знала, что сказать. Поэтому просто молчала, глядя в его глаза. Мне было трудно представить, что он сейчас чувствует. Каково это — за десять секунд вспомнить тридцать лет жизни?

Словно услышав этот мой вопрос, Эдигор тихо сказал:

— Мои воспоминания сейчас напоминают перетушенное овощное рагу. Куча всего, но где что — непонятно совершенно…

— Всё смешалось в доме Облонских? — я сочувственно улыбнулась. Император, нахмурившись, дотронулся рукой до своего лба.

— Откуда я знаю эту фразу? Я точно уже где-то её слышал.

Несколько секунд Эдигор смотрел на меня, и в его глазах отражались непонимание и растерянность, а потом он опустил веки, глубоко вздохнул и вновь обнял, прижался горячими и сухими губами к моей щеке.

— Мне всё это снится? Какой длинный сон…

— Я попробую объяснить тебе, — прошептала я, целуя его. — Правда, я и сама не до конца понимаю. До сегодняшнего утра я и понятия не имела, что ты тоже тут, Игорь…

Император помотал головой.

— Эд. В этом мире я — Эд. За тридцать лет я привык к этому сокращению, Полина.

— Тогда я — Линн.

Он открыл глаза, и теперь они уже не были такими затуманенными и растерянными, улыбнулся, погладил меня по щеке и сказал:

— Пойдём.

— Куда?

— В мой кабинет. Мне нужно присесть, а то я ненароком свалюсь с этого балкона, голова очень кружится.

Мы спустились на пару этажей ниже, по пути почти никого не встретив (ну, кроме стражников, которые и так были расставлены по всем углам — императорский замок всё-таки), и Эдигор впустил меня в просторную комнату, где не было ничего, кроме книжных шкафов, огромного, заваленного бумагами стола, парочки кресел и стульев.

Император опустился в самое большое кресло, стоящее спиной к окну, и утянул меня за собой, усадив на колени. Несколько минут мы просто сидели и молчали, прижавшись друг к другу, только иногда Эдигор нежно целовал меня в щёку или висок — наверное, когда что-то вспоминал.

— Линн?

Я подняла голову и застыла, наткнувшись на его ласковый взгляд, в котором, однако, было очень много от нового Игоря. Никогда не думала, что взглядом можно подчинить, причём сделать это так нежно и ненавязчиво.

— Император, — прошептала я, не в силах опустить глаза. — Чёрт побери, ты всё-таки самый настоящий император…

— Неужели? — произнёс Эдигор, и в голосе его было столько сарказма и иронии, что я недоуменно приподняла брови. — А мне кажется, что всё-таки не очень настоящий. Объясни, чьи это шуточки? Это сон или нет? И как мог обычный булочник без образования вдруг стать наследником престола?

— Ответ на последний вопрос я и сама не знаю, — я покачала головой. — А остальное постараюсь объяснить.

И я начала рассказывать.

Думаете, это было легко? Ошибаетесь. Я постоянно путалась, пытаясь забежать вперёд, связать прошлое с настоящим и будущим… Эдигор не задавал вопросов и не перебивал, просто молча слушал. Только один раз, когда я стала рассказывать про Хранителя, странно усмехнулся и сказал:

— Значит, Аравейн был рядом со мной только из-за силы демиурга. Боялся, что она проявится раньше времени, Эрамир вытолкнет меня и ты не успеешь попасть сюда, чтобы исправить ошибки... — В этот момент император почему-то отвёл глаза, но я лихорадочно пыталась вспомнить, что ещё не объяснила, поэтому почти не обратила внимания на слова Эдигора.

Я постаралась рассказать всё. Об Олеге-Рыме, о наших приключениях в логове реформаторов, о встрече с Ленни, о пророчестве, в котором осталось исполнить только одно условие.

Когда я упомянула об этом, император вздрогнул.

— Я не понимаю, — взгляд Эдигора в этот момент стал таким острым, что об него, казалось, можно было порезаться, — при чём здесь Эллейн? Разве ты не можешь разбудить меня прямо сейчас? Брата ты встретила, узнала, ритуал провела… Как Источник связан с твоими ошибками?

Я вздохнула.

— Никак. Это дурацкое пророчество вообще — всего лишь цепочка событий, которые увидел и записал Альгиус. Я могу разбудить тебя хоть сейчас, Эд… но… я не уверена, что хочу…

— Что?

Я так и не рассказала ему, что должна буду потерять брата вновь или умереть сама. По моему повествованию выходило, что я, вернувшись в прошлое, просто спасу Олега. Я не хотела говорить Эдигору, что если разбужу его, мы с ним можем вообще не встретиться. Боюсь, тогда он откажется просыпаться, а я ещё не успела принять окончательное решение.

— Ты ведь император. У тебя есть жена, скоро родится ребёнок. А у меня никогда не будет детей, я пустоцвет, помнишь? Разве это справедливо — лишать малыша отца?

Взгляд Эдигора на мгновение застекленел.

А потом император прижал меня к себе и стал целовать. У меня сразу все мысли перепутались, все аргументы забылись… Такими сладкими, горячими были его поцелуи.

— Делай, что хочешь, Линн, — услышала я тихий голос Эдигора. — Всё, что посчитаешь нужным и правильным. Это твоя жизнь и твоё решение. То, что касается меня, как императора Эрамира, я сделаю сам. Не думай ни о ком, кроме себя, ты поняла? Ни обо мне, ни о моём ребёнке.

— Что?.. Но почему? — прошептала я, с трудом отогнав от себя дурман, в который погружалась из-за его поцелуев. Господи, как же я по нему соскучилась…

— Потому что это слишком много для тебя одной, — ответил Эдигор, улыбнувшись. — Ты, я, Олег, Аравейн, Ленни и Эллейн… Ты не сможешь разорваться между всеми. И спасти всех тоже не сможешь. Поэтому думай о себе. Хорошо?

— Знаешь, — я вздохнула, — в нашем мире твой взгляд никогда не гипнотизировал меня до такой степени. Ты этому у Вейна научился?

Император засмеялся.

— Нет. У самой жизни. Но ты не ответила на мой вопрос.

Вновь вздохнув, я кивнула.

— Хорошо, я буду думать о себе.

— И ещё, — Эдигор вдруг нахмурился, — пообещай мне одну вещь.

— Какую?

— Что ты не будешь пытаться спасти Ленни.

Я удивлённо вскинулась.

— Почему ты просишь меня именно об этом?!

— Потому что я знаю тебя, — ответил император, целуя меня в уголок губ. — И знаю, что ты непременно захочешь её спасти. Поэтому и прошу — пообещай, что не будешь пытаться сделать это.

Глаза Эдигора были серьёзными, на самом деле они не просили, а требовали. Мягко, но настойчиво.

Почему всем так важно, чтобы я не спасала Ленни? Император, Дарида, и даже Хранитель — такое впечатление, что они решили принести бедную девочку в жертву ради моего будущего счастья и спокойствия.

— Хорошо, — наконец, ответила я, не отводя взгляда от Эдигора. — Обещаю, что не буду пытаться спасти Ленни.

В его глазах мелькнуло такое нечеловеческое облегчение, что я даже испугалась. Совесть взвыла, как сигнализация угоняемой машины.

Так нельзя. Нельзя! Почему один человек имеет право на второй шанс, а другой — нет? Чем я лучше Ленни? Даже если мне предстоит умереть в своём мире, я в скором времени отправлюсь на перерождение, забыв обо всём, а эта несчастная девочка обречена на окончательную, бесповоротную смерть — она просто растворится в Источнике, станет его частью, как русалочка когда-то превратилась в морскую пену.

Но русалочка — это же просто сказка. Тогда как Ленни…

«А у тебя тоже просто сказка, — шепнул грустный внутренний голос. — Сказка про маленькую Тень. Видишь, какие печальные сказки у тебя получаются?»

— Пойдём, — донёсся до меня голос Эдигора словно издалека. — Тебе нужно увидеться с твоими спутниками, в том числе и с братом. Он уже, наверное, извёлся весь.

— А что будешь делать ты? — спросила я, вставая с его колен.

Император улыбнулся. Почему-то очень грустно.

— Мне необходимо поговорить с Аравейном.

.

Как оказалось, все гости должны были съехаться во дворец только к завтрашнему вечеру, поэтому сейчас во дворце была ещё куча свободных комнат. Но нам, тем не менее, выделили всего три. В первой должны были поселиться Браш с Милли, как официально обручённые, во второй — мы с Ленни, а в третьей уже — Тор, Рым и Гал. Гном, правда, хотел вернуться обратно в таверну, выпить пива и свалить в лавку мастера Дарта, но брат его убедил, что отказываться от приглашения императора будет нехорошо. Да и вообще, пару деньков можно и потерпеть.

— С вами вечно всё превращается в огромные неприятности, — буркнул в ответ на это Тор. — Сначала — поедем по Тропе Оракула, потом кошмары во сне и наяву, реформаторы эти долбанные… Как бы день рождения императора не закончился какой-нибудь заварушкой.

Я только губы поджала. И все остальные, думаю, тоже понимали — гном прав. Но это всё равно не причина отказывать императору.

Кстати насчёт официально обручённых. Когда я услышала о том, что Повелитель Робиар дал благословение Милли и Брашу, то чуть со стула не свалилась. А сама Эмиландил, увидев мою реакцию, захихикала.

— Что?.. — бормотала я, тщетно пытаясь привести в порядок скачущие мысли. — Но как… почему?.. Но он же… Ты же… Вы…

— Жизнь намного сложнее, чем её в книгах описывают, Линн, я ведь говорила.

Ленни появилась посреди комнаты так тихо и бесшумно, что мы с Милли подпрыгнули, услышав её негромкий голос.

Простое платье, тяжёлые башмаки, распущенные каштановые волосы, тёмные глаза, так похожие на глаза Эдигора…

Прости меня, Ленни. Клянусь, что хочу спасти тебя не меньше, чем саму себя, просто не знаю, как…

Она улыбнулась.

«Я понимаю. И мне вполне достаточно этого понимания», — мурлыкнул у меня в голове голос Тени. Я только вздохнула.

— Объясни мне, Милли, — обернулась я к эльфийке. — Как такое могло случиться? Робиар же похитил меня, он сам говорил, что хочет уничтожить Эдигора, но из-за проклятия Интамара вынужден ожидать, пока в этот мир завалюсь я, чтобы отобрать у меня силу.

— Линн, — Эмиландил улыбнулась, — отец всего лишь хотел вернуть к жизни любимую жену, ту самую Лемену, о которой нам рассказывала Ленни. Просто если бы он признался в этом остальным эльфам, его бы по головке не погладили. А проклятие Интамара… нет никакого проклятия.

— Чего-о-о? — тут уж я действительно обалдела. — Как это возможно? Я точно знаю, что он произнёс слова проклятья перед смертью.

— Произнёс, — вместо Милли ответила Ленни, подойдя ко мне вплотную и легко щёлкнув по носу. — Но мало ли, что можно произнести, это не значит, что твои слова станут проклятьем. Чтобы они действительно стали им, нужно много энергии, причём негативной, откуда ей было взяться у Интамара, который магом не являлся? Слова проклятья придумали сам император, Аравейн и Робиар. Им нужно было нечто, что могло бы сдержать тех, кто хотел вновь начать борьбу за власть, ведь со дня окончания Последней войны прошло ещё слишком мало времени. И авторитет Интамара был столь велик, что все сразу поверили в реальность проклятья.

— Робиар и Аравейн… — выдохнула я с изумлением. — То есть, твой отец, Милли… дружил с Интамаром?

— Он был женат на его сестре, — улыбнулась Ленни. — Ты же сама писала об этом в своей книге, Линн, помнишь?

Да, писала. Просто…

— Просто я не придавала этому значения… — пробормотала я, задумчиво перебирая свои спутанные волосы. — Упомянула, и всё…

— Жизнь намного сложнее, чем книга, — опять повторила Ленни. — Если записывать всё, что происходит, никакой бумаги не хватит. И в любом случае — на каждую ситуацию можно взглянуть с разных сторон. Представляешь, как мы все выглядим в глазах Эллейн?

Я засмеялась.

— Наверное, как вредители. — А потом обернулась к Милли и спросила: — Значит, ты помирилась с отцом?

— Да, — кивнула эльфийка. — Знаешь, что я ещё поняла, Линн? На самом деле, когда я убегала из Эйма, в глубине души надеялась вовсе не на то, что начну новую жизнь. Я надеялась — отец поймёт, что я ему всё-таки нужна, найдёт меня и попросит прощения.

— Но ты же сделала всё, чтобы он тебя не нашёл… — пробормотала я.

— Верно. — Эмиландил вздохнула. — Потому что очень боялась разочароваться… в очередной раз. Я действовала вопреки собственным чувствам и желаниям. Я говорила самой себе: всё равно, даже если мои ожидания не оправдаются, я ведь не могу потерять отца ещё раз. Мне казалось — всё потеряно уже давно, кончилось, угасло, растворилось… Я ошибалась, Линн. Когда я вновь увидела папу, у меня так забилось сердце. Будто бешеное, чуть из груди не выпрыгнуло. И так жаль его стало. Да, он был холоден со мной почти всегда — но не больше, чем со всеми остальными. Да, он обижал меня, но не так, как Виан и Тимирей. И я представила, что это я, а не он, живу уже двести лет, после смерти своей единственной, не решаясь уйти вслед за ней, потому что я — Повелитель. Это ведь действительно тяжело, Линн.

Как странно. Почему всё повернулось именно так? Ведь примирение Милли с Робиаром не имеет отношения к моему появлению в Эрамире. Они сделали это сами, без моего участия. А я… я даже не предполагала, что Эмиландил была нужна вовсе не новая жизнь, не приключения в счастливой неизвестности.

Милли нужен был отец. И только! Но почему я этого не рассмотрела, не поняла? Эльфийка ведь — моя героиня.

Наверное, я просто видела только то, что лежало на поверхности. Значит, мы оба поверхностные — я и моя книга.

«Это не так, Линн, — голос Ленни в моей голове тихо вздохнул. — Поговори с Вейном. Возьми с собой рукопись. Он сможет объяснить… Всё-таки Хранитель — он, а не я».

«Неужели? — я рассмеялась. — А мне иногда кажется, что вы оба».

.

Попрощавшись ненадолго с Ленни и Эмиландил, я отправилась к Вейну. Хорошо, что я прекрасно помнила — он обитал в том же коридоре, что и Гром с семьёй, да и дорогу туда я приблизительно помнила.

За всеми этими волнениями я забыла о том, что время уже послеобеденное, пока мой желудок жалобно не взвыл, когда я уже собиралась постучаться в дверь покоев Вейна.

Вот так и получилось, что моим первым вопросом стал:

— У тебя ничего поесть нет?

Хранитель усмехнулся.

— Ты, как я понимаю, была с Эдигором, когда по вашим комнатам разносили обед? Что же остальные ничего тебе не отложили?

— Думаю, отложили, — я вздохнула, проходя в комнату. — Просто я забыла поинтересоваться. И только теперь поняла, насколько хочу есть.

У Вейна в распоряжении были две комнаты — что-то вроде гостиной с диваном, большим столом, парочкой книжных шкафов и большим зеркалом, которое почему-то ничего не отражало; и маленькая спальня, где кроме кровати, шкафа и комода, больше не было мебели.

Обстановка здесь вообще была очень спокойная, можно сказать, лаконичная. Или спартанская — как уж кому больше нравится. Вещей мало, порядок идеальный, ни пылинки нигде не видно. Я невольно вспомнила заваленный бумагами стол императора и улыбнулась.

Пока я оглядывалась, Хранитель налил мне бокал вина и соорудил бутерброд.

— Больше ничего нет, — сказал он, протягивая здоровенный кусок хлеба с не менее большим ломтем мяса сверху. — Если хочешь, я попрошу что-нибудь принести с кухни, у них наверняка ещё с обеда осталось.

— Не надо, — я улыбнулась и так энергично откусила от бутерброда, что чуть не сломала себе зубы. — Мне вполне хватит. А почему у тебя такое странное зеркало на стене, Вейн? Оно, что, бракованное?

Вместо Хранителя ответило само зеркало, отчего я чуть не выронила из рук свой импровизированный обед.

— Вовсе нет. — А потом на поверхности заклубилось нечто, напоминающее густой чёрный дым, из глубины которого выглянули два блестящих голубых глаза, безумно похожих на глаза Вейна. — Это всего лишь я, Ари. Здравствуй, Линн.

Я охнула и, положив бутерброд на стол, приблизилась к зеркалу.

В принципе, если присмотреться, можно было разглядеть не только глаза, но и тонкую девичью фигурку, почти полностью скрытую густым чёрным дымом. Однако единственным, что было видно хорошо, оставались глаза.

— Привет, — пробормотала я, останавливаясь возле зеркала.

Ари хихикнула.

— Эх, а я так надеялась на что-нибудь более эпичное. Эллейн вот подпрыгнула и завопила…

— Эллейн? — выдохнула я, с изумлением покосившись на Вейна, вставшего за моим плечом. Хранитель кивнул, грустно улыбнувшись, а Ари ответила:

— Да, когда-то она была здесь частой гостьей, да, Вейн? А потом…

— Пожалуйста, не нужно, Ари, — не выдержал Хранитель. — Я не хочу говорить об Эллейн.

Пока сестрёнка Вейна не буркнула ещё что-нибудь, что могло его расстроить, я выпалила:

— Так кто из вас говорил со мной мысленно? Ты, Вейн, или Ари? У вас такие похожие глаза…

— Он говорил, — хмыкнуло зеркало. — С моей помощью, конечно. Только энергия Ничто позволяет переговариваться, находясь настолько далеко друг от друга. Ну и переноситься ненадолго. Помнишь снежинки? Холод — это влияние Ничто.

— Я думала, эту энергию невозможно использовать.

— За столько лет я научился, — ответил Вейн, ласково улыбнувшись мне. — Когда Ари исчезла, я долго искал её. Я ведь ничего не знал о том, что она совершила. Ставил магические эксперименты в том мире, откуда мы родом, пока, наконец, не нашёл сестру. Точнее, я нашёл абсолютную черноту. Но я знал, что Ари там. Той моей жизни не хватило, чтобы создать это зеркало, но потом, когда я уже стал Хранителем, мне удалось сделать нечто вроде портала, который позволяет Ари говорить со мной и даже давать немного своей энергии…

— Ты не путай, — заворчало зеркало. — Это не моя энергия, а Ничто. Я никогда не была такой ледышкой.

— А Ничто — это как? — выпалила вдруг я. — Это… больно? Или…

— Не вздумай! — яростно сверкнули на меня глаза Ари. — Слышишь, что я тебе говорю? Не вздумай! Если бы Вейн не был Хранителем, он никогда не смог бы достать моё сознание из Ничто, вернуть мне часть памяти, говорить со мной… Со временем я бы просто растворилась в Ничто, как остальные отверженные демиурги. Стала бы чистой энергией, из которой создаются миры, понимаешь? И это ещё очень милосердное наказание за то, что я сделала когда-то.

Стала чистой энергией, из которой создаются миры…

Так вот, что это такое. Демиурги, предавшие собственные творения, становились материалом для будущих миров. Справедливо… И действительно, даже милосердно.

Наверное, это похоже на вечный сон. Причём без всяких сновидений.

— То есть, ты использовал силу Хранителя, чтобы вернуть Ари? — прошептала я, глядя на Вейна с благоговейным ужасом.

— Не вернуть, Линн. Просто я не хотел оставлять её одну и самому быть в одиночестве. Это нормально для половинок одной души. То же самое произойдёт с Олегом, если ты растворишься в Ничто. Он не перестанет скучать по тебе, хоть и не будет помнить.

— А почему помнил ты?

— Потому что я Хранитель. А мы ничего не забываем. Такова наша природа.

— Но почему именно ты — Хранитель?

Вейн улыбнулся.

— А почему ты — Творец? Ты знаешь ответ на этот вопрос?

— Нет, — я смутилась. — Но я думала, что ты знаешь.

— Откуда? Есть вещи, которые нужно просто принимать, как данность. Мы можем гадать и строить теории, но точный и верный ответ на свой вопрос не узнаем никогда.

Я вздохнула.

— А так хочется.

— Я понимаю, — рассмеялся Вейн. — Ты ещё очень молодой демиург, Линн, поэтому совершаешь много ошибок. Потом будет проще.

— Как так? Я же забуду всё.

Он взял меня за руки, левую поднял вместе со своей и прижал к моей груди.

— Знание будет внутри, Линн.

Я не понимаю, как, но я это осознала. Наверное, это как рефлекс. Ты не успеваешь даже подумать — а тело уже действует само.

Только, конечно, намного сложнее.

— Тебя не накажут за то, что ты сделал это зеркало и общаешься с Ари?

Этот вопрос меня очень беспокоил.

— Даже если накажут, так тому и быть, — пожал плечами Вейн. — Значит, заслужил. Он никогда не наказывает просто так, по собственной прихоти. Да и в целом, чаще всего мы сами себя наказываем.

— Да уж, — буркнула Ари, скрываясь в глубине зеркала. — Я пойду, Вейн. Я уже слишком долго торчу на поверхности.

Когда голубые глаза, сверкнув, исчезли, я спросила у Хранителя:

— Получается, Ари может разговаривать с тобой не очень много времени? Не постоянно, я имею в виду?

— Да, — кивнул Вейн. — Но это лучше, чем совсем ничего.

Некоторое время мы молчали, так и стоя возле зеркала, причём Хранитель по-прежнему прижимал наши руки к моей груди.

— Эдигор уже приходил к тебе? — я вспомнила, наконец, что ещё хотела у него спросить.

Вейн улыбнулся, и в его глазах промелькнуло что-то настолько ласковое и заботливое, что мне немедленно захотелось его обнять.

— Да, он был у меня.

— Он, наверное, спрашивал… Но я тоже хочу узнать ответ. Почему ты сделал его именно императором?

— Я никогда не делал его императором.

Я недоуменно нахмурилась.

— Как? Но ты же сам говорил…

— Ты не так поняла, — покачал головой Вейн. — Да, я использовал твой подарок и сон Игоря, чтобы перенести его душу сюда, в Эрамир. Я, как Хранитель, могу проделывать такие фокусы, хоть и не должен. Но я не знал, кем именно он родится. То, что ты появишься рядом с Рымом, было понятно с самого начала — его душа сама притянула тебя.

— А почему не к Ленни? — перебила я Хранителя. — Ведь в ней живёт часть меня.

— Да. Но сама она не имеет к тебе никакого отношения. Конечно, если бы в Эрамире не было Олега, ты бы наверняка упала прямо ей на голову, но так как он был…

— Ладно, — я вздохнула. — Понятно.

— Хорошо. Так вот, если с тобой всё было ясно, то кем родится Игорь, я не знал. Я ждал вспышки силы Творца, чтобы немедленно явиться в это место. Ты даже не представляешь, каково было моё удивление, когда я понял, что Игорь родился наследником престола.

— Почему же не представляю? Очень даже представляю.

— Я-то думал, будет простой деревенский мальчишка, которого я стану опекать и, возможно, даже возьму в воспитанники. А тут — наследник, будущий император!

— Сейчас ты скажешь, что не имеешь понятия, почему он родился именно императором, да? — нахмурилась я, и Вейн, увидев выражение моего лица, рассмеялся.

— Нет, Линн, ответ на этот вопрос я знаю совершенно точно.

— Да? — обрадовалась я. — А почему?

И опять на его лице промелькнуло что-то ласковое, нежное, заботливое…

— Потому что Эдигор рос рядом со мной. Ты же помнишь, кем он был в вашем мире — обычным парнем, булочником без образования, добрым, но простым. Но, скажи мне, сколько таких простых и добрых, растущих без отца, становятся преступниками? Сколько мальчишек, вместо того, чтобы работать день и ночь, как делал Игорь, начинали воровать, пить, употреблять наркотики? Если бы твой муж родился и вырос в вашем мире в другой семье, он добился бы гораздо большего. Потому что у Игоря, в отличие от многих, есть внутренняя сила. Понимаешь, Линн, он стал императором, потому что он этого заслуживал. Эдигор —настоящий император, император по сути, а не по рождению.

— А-а-а… Э-э-э… — Какое-то время я была способна только на бэканье и мэканье. — А я думала, императорами не рождаются, а становятся…

— Так и есть. Но ты забываешь, что Эдигор, в принципе, никогда не был ребёнком. Глубоко внутри него жила память о прошлой жизни. Часто я, глядя на него, видел не маленького мальчика, а взрослого мужчину. И я рад, что у Эрамира был именно такой император.

Я опустила глаза.

— А теперь я у вас его отниму.

Вейн мягко улыбнулся, приподняв мою голову кончиками пальцев.

— Не думай об этом, Линн. Эдигор ведь сказал тебе — с тем, что касается его жизни, он разберётся сам.

— Да, — я кивнула. — И я понять не могу, почему он это сказал.

— Потому что Эдигор — настоящий император.

Глядя на удивительно-ласковую улыбку Хранителя, я вдруг подумала, что он, возможно, сам того не зная, стал для Эдигора — и для Игоря заодно — тем, о ком муж всегда мечтал. Отцом.

— Зачем ты принесла с собой рукопись? — спросил Вейн, косясь на стопку бумаги, которую я оставила на столе.

— Ну… — я смущённо улыбнулась. — Есть кое-что, чего я совсем не понимаю. Там, в своём мире, я написала книгу о Милли, но потом, когда я перенеслась сюда, события изменились, причём изменились кардинально. Не из-за меня, а сами по себе. Знаешь, когда я наконец вспомнила, что взяла рукопись с собой, то ожидала, что там всё уже переписалось… ну, как по волшебству. Но нет — каждое слово на месте. И я не понимаю, Вейн. Я же демиург. Наверное, как я написала, так и должно случиться? Но если это правда, то почему тогда события изменились?

Хранитель улыбался. Он совершенно точно знал ответы на все эти вопросы, и я так хотела, чтобы он мне объяснил!

— Пойдём, — наконец, сказал Вейн, увлекая меня за собой, к столу, взял рукопись в руки и положил ладонь на титульный лист.

— Каждый Творец, Линн — а их, на самом деле, не бесконечное множество — создаёт миры силой собственной веры. Но никакой демиург, и я уже упоминал об этом, не может знать о своём мире абсолютно всё. Особенно то, что касается судеб. Ты в воображении видишь всего лишь один из вариантов развития событий, но ведь это книга, а не жизнь, а в жизни свободу воли ещё никто не отменял. Даже ты со своей силой не можешь ничего изменить, и если твой герой решит поступить иначе, он сделает так, как посчитает нужным. Возможно, ты не захочешь писать об этом, сочтёшь неправильным и ломающим сюжет, но так может случиться. Демиург создаёт мир, но не может влиять на судьбы живущих там существ.

— А кто может?

— Бог. Но делает это очень редко.

Я задумалась.

— А если я захочу изменить чью-то судьбу, я ведь смогу это сделать? Только окажусь в Ничто.

— Верно, — кивнул Вейн, посмотрев на меня с некоторым беспокойством во взгляде. Конечно, он понял, что я подумала о Ленни.

— А если сжечь рукопись? — спросила я с интересом. — Что тогда будет?

Хранитель, ухмыльнувшись, пошевелил пальцами, и я даже охнуть не успела, как моя книжка — с таким трудом написанная, между прочим! — сгорела в ярком пламени.

— Э-э-э…

Тут Вейн дунул на поверхность стола — и рукопись появилась там же, в целости и сохранности, даже края бумаги не были обожжены.

— Рукописи не горят, да? — хмыкнула я. — Вот только я никогда не понимала, почему.

— Потому что всё имеет значение, Линн. Каждое слово, сказанное, записанное, и даже просто подуманное. Ничто не забывается. Неважно, как давно это было — сто веков назад или вчера, ведь там, откуда мы все вышли, нет ни времени, ни пространства. Понять это человеческим разумом невозможно, поэтому нужно просто принять.

— Но если всё имеет значение, тогда почему в реальности события изменились? Или есть несколько реальностей? Одна в книге, другая в жизни, третья ещё где-нибудь, например, в зеркале.

Вейн рассмеялся.

— Ты всё-таки неисправимая фантазёрка, Линн. Книга — это книга, жизнь — это жизнь, а в зеркале — всего лишь отражение. В случае с твоей рукописью всё вышло иначе просто потому, что так захотели Милли и Робиар.

— И всё? — я охнула.

— А разве этого мало? — глаза Хранителя иронично сверкнули. — По воле даже одной личности может случиться очень много всего. Возьми, например, Интамара. Один император, изменивший судьбу всего Эрамира просто потому, что он хотел этого больше всего на свете. Он мечтал о мире и спокойствии, и сделал всё, чтобы добиться цели.

— Ты знал его? Я имею в виду Интамара.

— Да, — Вейн кивнул. — Из всех Альтерров он был самой выдающейся личностью, не считая, конечно, нынешнего императора. — Немного помолчав, Хранитель добавил: — Интамар был моим лучшим другом, Линн. Я очень любил его. Наверное, почти так же сильно, как я люблю Эдигора.

Я смотрела на Вейна во все глаза, не зная, что нужно сказать. Я ощущала его сейчас, как себя, я чувствовала, как сильно он скучает по давно умершему другу и как гордится своим воспитанником.

— Я всё забуду, да? — вырвалось у меня вдруг. — Неважно, выживу я в итоге после возвращения или нет — я всё забуду. Тебя и Ленни…

Хранитель, вздохнув, шагнул ко мне, и я не успела опомниться, как оказалась в его объятиях. Они по-прежнему успокаивали меня — лучше, чем что-либо другое.

— Знаешь, я долгое время воспринимал весь свой план только как испытание для тебя одной. Но теперь я понимаю, что ошибался. Это испытание и для меня тоже.

Я задрожала, когда Вейн прижался горячими губами к моей щеке. Мне показалось, что я растворяюсь в Хранителе, впитываюсь в него, как вода в губку, меня больше не существует — есть только он, живущий уже много сотен лет с этим чувством, сводящим с ума. Вынужденный быть рядом с женщиной, которую любишь, но к которой не имеешь возможности прикоснуться. И вот теперь — она здесь, рядом, ты можешь обнять её, поцеловать, прижать к себе. А потом отпустить — навсегда, и она всё забудет, но ты — нет… Ты не забудешь.

Где я? Кто я? Господи…

Больно, жарко, невыносимо.

— Линн!

Что это? Кто говорит?

Чьи-то руки подхватили моё напряжённое тело, обняли крепко-крепко, чьи-то губы прижались к моим губам…

И всё прошло. Отхлынуло…

Я — Линн. Вспомнила…

— Прости меня, — шептал Вейн, стирая с моего лица невесть откуда взявшиеся слёзы поцелуями. — Я сам чуть не погубил тебя сейчас. Тебе нельзя настолько сильно погружаться в мои чувства — пусть я и Хранитель, всё же я связан с Эрамиром. Если бы не амулет, отразивший первый удар, ты бы погибла.

— Вейн, — я подняла голову и посмотрела в его глаза. — Скажи, как ты живёшь? Как ты можешь жить с такой безнадёжностью, с такой болью в сердце? Как?

Он улыбнулся, с нежностью погладив меня по волосам.

— Я и сам не знаю. Но как живёт Эдигор, ставя интересы государства выше своих, не имея права хоть на какой-то выбор? Он с рождения считал, что должен стать хорошим императором, и забыл про собственные желания. Как живёт Робиар, потерявший единственную и не имеющий права уйти вслед за ней, потому что он — Повелитель тёмных эльфов? Как живёт Ленни, зная, что проклята матерью ещё до своего рождения, понимая, что завтра она растворится в Источнике без права на прощение и перерождение?

Глядя на Вейна, я осознавала, что он ничего не ждёт от меня, кроме, наверное, понимания. Он знает — завтра я вновь исчезну, и исчезну навсегда, вернусь в свой мир. Да и не могу я принадлежать Хранителю, я люблю мужа.

Услышав эту мысль, Вейн вздохнул.

— Линн, на самом деле ты уже принадлежишь мне, так же, как я тебе. Ты — мой демиург, а я — твой Хранитель.

Я улыбнулась и, обняв его, прошептала:

— Кажется, я поняла, как называется это всё.

— Что?

— То, как вы все жили… и живёте… Ты, Робиар, Эдигор, Ленни…

— И как же? — с интересом спросил Вейн.

Я чмокнула его в щёку и ответила:

— Мужество.

За пределами повествования

Первые амулеты Жизни появились во времена Последней войны, когда измученные ожиданием родственники ушедших воинов хотели знать, жив ли их любимый или уже нет. Кто изобрёл заклинание, запирающее в кристалл частичку сущности того, на кого делается амулет, неизвестно. Заклинание настолько быстро стало популярным по всему Эрамиру, разлетелось на сотни листочков с инструкциями, что никто уже никогда не поймёт, что было первоисточником.

Амулет Жизни принимает вид прозрачного кристалла того цвета, который ближе всего к характеру личности, чью частичку заключают в амулет. По крайней мере именно так считает известный исследователь артефактов Рид Рушенсе. Сам амулет Жизни не годится больше ни для чего, кроме своего непосредственного назначения — не охраняет и не оберегает носителя, да и вплести в структуру заклинания, лежащего в основе амулета, какое-либо ещё заклятье, не представляется возможным. После окончания Последней войны амулеты Жизни стали встречаться всё реже, пока не исчезли практически полностью.

«Артефакты. Их виды и истории создания», императорская библиотека

У Эдигора впервые в жизни настолько сильно стучало сердце. Можно было подумать, что он идёт на свидание к красивой девушке. Но это было не так. Император шёл к Аравейну.

Всего лишь к своему наставнику. Но при этом чувствовал он себя ужасно.

Рассказ Линн уничтожил Эдигора. И вовсе не потому, что теперь он ясно понимал — в ближайшее время ему придётся покинуть Эрамир, объяснить всё Дориане, бросить на произвол судьбы нерождённого сына, Люка и Луламэй. Всё это было ужасно, но гораздо сильнее Эдигора сейчас почему-то волновал другой вопрос.

Когда император вошёл в покои Аравейна, маг сидел в кресле, но поднялся, увидев воспитанника.

— Ваше величество, — Аравейн уже начал склоняться в почтительном поклоне, когда император, усмехнувшись, перебил его.

— Ты ведь знаешь, что я никакое не величество, Аравейн.

Голос Эдигора был горьким, как полынь.

Маг, моментально выпрямив спину, сощурил пронзительно-голубые глаза и тихо сказал:

— Вы вспомнили.

Это был не вопрос, а утверждение, и Эдигор кивнул.

Несколько секунд оба молчали. Аравейн, казалось, о чём-то задумался, а император пытался собрать воедино обрушившееся на него знание и найти правильные слова.

— Я понимаю тебя, Аравейн, — сказал наконец Эдигор, глядя наставнику в глаза. — Я тоже отдал бы всё, лишь бы попытаться исправить ошибку Линн. Она всегда была несчастной, даже когда улыбалась и смеялась. В её глазах я всегда видел тень прошлого, и что бы я ни делал, Линн оставалась похожей на пепел от сгоревшего костра.

— Я знаю, — ответил маг еле слышно. — Она рассказала вам, что я…

— Хранитель? Да, рассказала. — Эдигор усмехнулся. — Я не буду спрашивать тебя, почему ты решил использовать меня, точнее, подарок Линн — я всё понимаю. И даже оправдываю. Отчасти оправдываю, Аравейн. Хочу спросить о другом. Какого чёрта ты решил сделать меня именно императором? Зачем было так всё усложнять? Император-булочник… Какая-то очень странная и извращённая шутка.

— Это не шутка. Позвольте объяснить…

— Я именно за этим и пришёл. Но перестань ты, ради всего святого, говорить со мной в подобном тоне. Больше незачем поддерживать этот фарс.

Маг слегка вздрогнул, увидев боль, мелькнувшую в глазах Эдигора. Вздохнул и начал рассказывать, так и не опустив голову, не отрывая напряжённого взгляда от лица своего воспитанника.

— Каждый Хранитель выбирает Творца в момент его рождения, точнее, в момент рождения его души. И с того мгновения, когда я впервые держал в ладонях душу Линн, которая тогда была просто крошечной искоркой, я понял, что люблю её. Она была такой сверкающей, она сияла, переливаясь всеми цветами радуги, и будто бы смеялась. Маленький, юный Творец. И очень сильный. Я был обречён оставаться с ней до конца, не имея возможности даже сжать в объятиях, почувствовать тепло тела, поцеловать. — На мгновение Аравейн закрыл глаза и глубоко вздохнул. — Я не знаю, зачем и почему. Я много раз спрашивал об этом, но мне так и не ответили. Зачем нужен Хранитель, влюблённый в своего Творца уже несколько столетий, для которого жизнь и личное счастье демиурга значит больше всех созданных миров, вместе взятых?.. И когда Линн встретилась с тобой, я начал тебя ненавидеть. До этого, в предыдущих жизнях, она никогда не влюблялась настолько сильно, ваши души не были знакомы. Она была привязана только к брату. Но я знал, что когда-нибудь это должно случиться. И даже был рад, потому что иначе Линн очень быстро бы угасла. А когда она подарила тебе свой сон, я понял — вот он, мой шанс. Шанс не только исправить всё то, что она когда-то совершила, но и просто — обнять по-настоящему. А ещё где-то в глубине души я надеялся, что всё-таки смогу найти способ оставить Линн в Эрамире. Ты спросил, почему я решил сделать тебя именно императором. Дело в том, что я никогда не принимал подобного решения. Я только перебросил твою душу в этот мир, но кем ты родишься, я не знал. И изрядно удивился, когда понял, что ты стал наследником престола. Я прибыл в Лианор и изъявил желание остаться при дворе в качестве твоего наставника, чтобы ты не обнаружил свою силу раньше времени и Эрамир не выкинул тебя прочь.

— Я понял, — сказал Эдигор, спокойно кивнув. — Именно поэтому ты запретил мне рисовать. Мои рисунки воплощались, Эрамир мог почувствовать одного из своих демиургов, и в таком случае твоя затея провалилась бы.

— Да. Но всё не так просто. Постоянно находясь рядом с тобой, я обнаружил, что начал… привязываться. Мне доставляло удовольствие учить тебя, я гордился твоими успехами и иногда даже забывал о том, что затеял это всё только ради Линн. И однажды я понял, что никакой ошибки не случилось — ты стал именно тем, кем должен быть стать.

— В каком смысле? — нахмурился Эдигор.

— Наследником престола и императором. Я понял это, когда узнал и полюбил тебя по-настоящему. В том мире ты был жертвой обстоятельств, твоя судьба сложилась так, что ты не имел возможности использовать свою внутреннюю силу и весь потенциал. Но тем не менее вместо того, чтобы скатиться в самый низ, как это делают многие, ты всё равно продолжал держаться на ногах и был действительно хорошим, цельным человеком.

Эдигор едва сдержал изумлённый вздох, когда Аравейн медленно опустился перед ним на колени.

— Вы — настоящий император, ваше величество. Самый настоящий, потому что такова ваша суть, ваша внутренняя сила. И этого не изменить. Даже если вы будете называться булочником. И я никогда не лгал вам. Особенно когда говорил о своей преданности. И я прошу прощения за то, что использовал подарок Линн. Хотя на самом деле я не жалею, и не только из-за неё, а потому что вас теперь я люблю ничуть не меньше.

Маг, нервно сцепив руки и сверкая ярко-голубыми тревожными глазами на всю комнату, смотрел на Эдигора, который слушал его исповедь с непроницаемым выражением лица.

А потом вдруг тоже встал на колени и положил руки на плечи Аравейна.

— В том мире я всегда мечтал об отце. С самого детства я хотел, чтобы у меня был человек, которого я мог бы так называть. Который гордился бы мной, а я гордился им. Но моя мечта исполнилась только в этом мире, Аравейн. Поэтому я тоже не жалею. Ни капли не жалею. Я не понимаю только одного. Какого чёрта ты никогда не называл меня просто по имени?!

Маг рассмеялся.

— Я пытался справиться со своей привязанностью к вам, потому что считал это неправильным. И если бы я назвал вас по имени, это означало бы последний шаг для моей окончательной капитуляции.

Аравейн, улыбаясь, смотрел на озадаченного Эдигора. Сейчас он гордился им, как никогда раньше, потому что только его воспитанник мог бы настолько быстро справиться со всеми новостями, свалившимися на него сегодня, и принять их с достоинством.

— Но я обманывал себя. На самом деле это давно уже случилось, Эд.

Император вздрогнул, услышав это сокращение, а потом рассмеялся, ощутив, как с его души наконец упал большой и тяжёлый камень.

Они разговаривали ещё много и о многом, и хотя Эдигор знал, что вряд ли когда-нибудь осмелится назвать Аравейна отцом, так же он знал и другое — неважно, как ты называешь кого-либо, гораздо важнее то, что ты при этом чувствуешь.

И когда некоторое время спустя Эдигор зашёл в комнату Дорианы, он уже полностью разобрался со случившимся и знал, что делать дальше.

Императрица сидела в кресле и вязала что-то для малыша. Ана начала вязать, чтобы отвлечься от чужих мыслей и ощущений, которые преследовали её теперь даже тогда, когда рядом никого не было. Так на неё влиял Интамар. Он, как и мать, должен был родиться эмпатом, только чуть более сильным.

Эдигор остановился подле беременной жены и опустился перед ней на колени.

Дориана подняла глаза от вязания и улыбнулась. Они часто сидели так, вместе, и молчали. Императору всегда было комфортно и спокойно рядом с женой, а сама Ана могла бы сказать, что Эдигор — единственный человек, которого она понимает и так, безо всякой эмпатии. И если бы их спросили, почему у них настолько крепкие и душевные отношения, Дориана и Эдигор ответили бы: «Потому что мы так захотели».

И это было правдой. С самого первого дня, когда Ана поселилась в Лианоре, они пытались построить отношения и сделать их именно такими. Доверие, уважение, поддержка… Была ли здесь любовь? Как сказал Дориане однажды Эдигор, всё зависит от того, что понимать под этим словом. А ещё — от того, во что ты хочешь верить.

— Я горжусь тобой, — прошептал император, положив руку на колено жены. — Никем я не гордился так, как тобой, Ана.

— Что-то случилось? — спросила девушка, убирая вязание на столик. — Почему ты заговорил об этом, Эд?

Он вздохнул.

— Я столько всего говорил тебе все эти годы. Как нужно держать спину, как правильно пользоваться столовыми приборами, какое платье надеть на приём к Старшему лорду, а какое — к Младшему. Как правильно смеяться, как разговаривать со слугами, какие книги читать в первую очередь, что можно рассказывать в письмах, а что нет. Я учил тебя, Ана, воспитывал, я отчитывал тебя и даже иногда хвалил. Но ни разу так и не сказал, что горжусь тобой. Ты, маленькая девочка, сумела убедить весь Эрамир в том, что императрица не просто может, она должна быть мирнарийкой.

— Ещё не весь, — улыбнулась Дориана, сжав в руке ладонь Эдигора. — У меня пока есть недоброжелатели.

— У меня они тоже есть, и всегда будут. Совсем без них невозможно. Но в целом ты справилась с этой задачей. Ты выучилась, ты не сдалась, ты держалась достойно с первого дня пребывания здесь. А знаешь, что меня всегда восхищало больше всего?

— Что?

— Твоя эмпатия. Находиться с подобным даром в постоянном окружении людей действительно очень сложно. Как ты не сошла с ума под таким количеством чужих эмоций?

Подавшись вперёд, Дориана осторожно обняла мужа, и он погладил её по голове, словно утешая и защищая. Так, будто она по-прежнему была просто маленькой мирнарийской принцессой.

— Ты говоришь так, словно собираешься куда-то надолго уехать.

— Так и есть. — Эдигор грустно улыбнулся и начал рассказывать.

Императрица слушала его, не перебивая. Она не задала ни единого вопроса, пока Эдигор рассказывал про свою другую жизнь. Только прижималась к груди и обнимала обеими руками.

А когда Эдигор закончил рассказ, Дориана подняла голову и произнесла, глядя мужу в глаза:

— Я знала, что ты не такой, как остальные. Другой мир… кто бы мог подумать.

Он рассмеялся.

— Пожалуй, действительно никто.

— Что ты собираешься делать?

— Как и всегда, Ана, — Эдигор, улыбнувшись, погладил её по щеке. — То, что должен.

— Два мира, — вздохнула Дориана, по-прежнему глядя на императора очень серьёзно и немного грустно. — Два долга. Две жены. Какой долг важнее, Эд? Я не могу представить, что ты в итоге выберешь, но, наверное, ты должен выбрать?

— Нет, Ана. — Эдигор сжал её ладонь, погладил тонкие пальцы. — Не я буду выбирать. Ты.

И рассмеялся, услышав её тихий удивлённый вздох.

Он знал, что она всё поймёт и примет правильное решение. Он верил в то, что она сможет его отпустить, и не ошибся.

.

Чуть позже, когда Эдигор возвращался в свои покои, чтобы вымыться и переодеться перед ужином, он наткнулся на Ленни. Девочка поднималась по лестнице, направляясь, видимо, к Аравейну.

— Здравствуй, — сказал император, улыбнувшись. — А я думал, ты не пользуешься лестницами.

— Добрый вечер, ваше величество, — Ленни кивнула. — Порой врываться к кому-то в комнату без предупреждения означает приобрести вечного врага.

Некоторое время Эдигор молча рассматривал девочку, словно пытаясь найти в ней то, чего не замечал раньше, но всё было, как всегда — невзрачное платье, тяжёлые башмаки на ногах, похожие на огромные ореховые скорлупки, прямые тёмные волосы, очень спокойные и серьёзные карие глаза. Ленни встретила взгляд императора прямо, не таясь, будто собиралась защищаться от чего-то.

Но Эдигор не собирался нападать на маленькую Тень. Вместо этого он спросил:

— Ты считаешь меня жестоким, Ленни?

Девочка удивлённо моргнула.

— Что?.. К чему вы это, ваше величество?

— Эллейн ведь рассказывала тебе обо мне. Ты знаешь, как я с ней поступил. Так что, Ленни? Ты считаешь меня жестоким?

На секунду взгляд девочки дрогнул, словно в смятении перед какой-то настойчивой мыслью, но затем вновь окаменел.

Эдигор даже не заметил, как непроизвольно сделал шаг вперёд — с таким нетерпением ждал ответа Ленни.

— Нет, ваше величество, — сказала она наконец очень тихо. — Я не считаю вас жестоким.

— Но то, как я поступил с Элли… Я использовал её. Я знал, что она страдает, но даже не нашёл в себе сил извиниться. Я раз за разом требовал от неё всё больше и больше, вместо того, чтобы сказать — хватит, довольно, перестань, возвращайся.

— Не берите на себя больше, чем вы уже взяли, ваше величество.

Эдигор с волнением вглядывался в тёмные, словно непроницаемые, глаза Ленни.

— Что ты имеешь в виду? Ты считаешь, что я не виноват?

— Виноваты, — девочка еле слышно вздохнула. — Но не больше, чем сама Эллейн. Вы не заставляли, не толкали, не насиловали. Просто просили.

— Приказывал, — уточнил Эдигор, но Ленни покачала головой.

— Нет, ваше величество. Вы просили. По крайней мере Эллейн именно так воспринимала все ваши слова. И это был её выбор — помогать вам или нет, работать на Тайную службу или уйти. И я повторюсь — не берите на себя больше, чем вы уже взяли. На ваших плечах и так весь Эрамир, совершенно ни к чему взваливать туда ещё и вину за то, что произошло с Эллейн.

— Но я ведь виноват.

— Она тоже. А вы просто были хорошим императором. Всегда были и, я думаю, всегда будете. Вы выполняли свой долг. И она это понимала.

Они смотрели друг на друга и продолжали говорить. Но уже без слов, одними глазами.

Так бывает, когда произнести вслух не можешь, но сказать всё-таки должен. Может быть, просто для того, чтобы наконец успокоиться.

— Простите сами себя, ваше величество, — прошептала Ленни. — И отпустите её. Вот и всё.

— Всё?

— Всё.

Эдигор улыбался, глядя на то, как маленькая фигурка девочки поднимается по лестнице и исчезает в коридоре, ведущем в комнаты Аравейна. Он чувствовал небывалое спокойствие и уверенность в будущем.

Всё получится. Должно получиться.

Императору очень хотелось в это верить.