Глава 7

Враждебный. Горький. Будоражащий. Кислотно-ядовитый. Именно таким становится воздух, которым я дышу. Весь мир настроен против меня. Направлен на мое уничтожение. Я жду удара от Богатырева, а его наносит мать — женщина, почти тридцать лет вравшая мне прямо в глаза.

Я словно в тумане выхожу на улицу — под накрапывающий дождь. Стою посреди тротуара, вызывая недоумение у спешащих скрыться в домах прохожих. Какой-то старик что-то у меня спрашивает, но я его не слышу. Его голос не более, чем шум, причем перебиваемый шелестом листвы и гулом тонущего в быстро надвигающихся сумерках города.

Мокрая рубашка уже прилипает к телу, когда я сажусь в машину Мадлен и рыскаю в бардачке. Нахожу сигареты и зажигалку и закуриваю. Закашливаюсь от первой же затяжки, но вдыхаю никотин снова и снова. Голова начинает кружиться, по мышцам льется пьянящая слабость.

Какой же ты друг, аноним, если с треском разодрал мой мир на куски?! Порой правда настолько сурова, что лучше жить в неведении. Теперь я убеждена: Ярославу не нужно знать о тайнах моей связи с Богатыревым. Это его разобьет. Нанесет рану, которую ничем не залечишь.

Докуривая сигарету, замечаю в ящике початую бутылку хорошего виски. Мадлен умеет развлекаться. Даже открытая упаковка презервативов попадается и вибратор.

— Ну ты и безобразница, — усмехаюсь, откупоривая бутылку и вдыхая пары терпкого алкоголя.

Выдохнув, делаю глоток. Еще один. Еще и еще. Проглатываю горячие комочки бьющего в голову напитка, почти не морщась. Откидываюсь на спинку сиденья, поворачиваю ключ в замке зажигания и включаю «дворники». Дождь уже льет как из ведра, ручьем стекая по ветровому стеклу. Смахивая воду, наблюдаю за опустевшим двором. Ночь захватила его внезапно, накрыла своим непроницаемым холодным куполом, разогнав всех по домам. Только неоновые вывески, размазывающиеся за стеной дождя, напоминают, что вокруг бурлит жизнь. В то время, как во мне закипает ярость. И тут я понимаю, что мне даже пойти некуда. Ярослав не должен видеть меня такой. На Мадлен пора перестать вешать свои проблемы. А больше я никого к себе не подпускала за последние семь лет. От всего мира оградилась колючей проволокой под высоким напряжением. Чтобы больше не быть растоптанной, униженной, обманутой, опозоренной.

Я смирюсь с тем, что мама меня предала. Она всегда была суровой, жесткой, где-то резкой и безжалостной. Но папа! Как он мог?! Неужели ни разу не возникало желания поведать мне правду о моем рождении? Разве я стала бы любить его меньше? Наоборот, мое уважение к нему выросло бы в геометрической прогрессии. Он не бросил жену после страшного диагноза, не променял ее на другую — на женщину, способную родить ему родного ребенка. Он растил меня — жалкое порождение какой-то слабачки!

Утерев скатившуюся по щеке слезу, завожу машину и выруливаю со двора. Впервые в жизни пьяная за рулем. Хотя встретить в такую погоду гаишника — нечто фантастическое. Впрочем, пусть меня поймают, арестуют, отберут права. Пусть Богатырев использует это и отнимет у меня дочь. Мама же этого добивается! Не удивлюсь, если она, воспылав нежными чувствами к Богатыреву, сама выложила ему тайну всей жизни, а тот воспользовался этим. Не зря же он угрожал мне сегодня, советуя не вынуждать его идти на крайние меры. Ох, если бы я только знала, ЧТО он подразумевает!

Всякий раз, когда я думаю, что хуже уже не будет, попадаю вот в такую задницу. Наверное, расплачиваюсь за грехи биологической мамаши. И тянуть мне эту лямку до скончания моих дней. Вылезая из одной дыры, попадать в следующую. Не видать мне счастья с мужиками. Либо они скоты, либо я их недостойна.

Выехав на дорогу, вливаюсь в редкий неторопливый поток машин и направляюсь за город. Бродить по кладбищу посреди дождливой ночи не самая прекрасная затея, но мне действительно больше некуда пойти. В баре или в клубе дров наломаю в таком состоянии, а там хоть выплачусь, успокоюсь.

Как только проскакиваю дорожный знак «Конец населенного пункта», выжимаю максимум скорости, плевав, что асфальт под старой резиной, как расплавленное масло, по которому я не еду, а качусь.

Нашариваю бутылку и делаю еще глоток, проигнорировав знак крутого поворота. Слишком поздно соображаю, что вовремя не сбавляю скорость, с визгом колес слетаю в кювет, перескакиваю через жуткие кочки и врезаюсь в дерево.

Моя голова встречается с выскочившей перед носом подушкой безопасности, и от хруста в шее я едва не теряю сознание.

Машина шипит, будто тает под непрерывным ливневым потоком. «Дворники» работают, словно психованные. Уцелевшая фара освещает край поля и треснувший ствол сухого тополя. Кое-как подняв голову, гляжу на капот. Крышка смята, из-под нее валит то ли дым, то ли пар.

Понимаю, что из машины надо выбираться, но сил нет. Будто парализованная откидываюсь назад и прикрываю глаза. Жутко клонит в сон. В воображении появляется теплая кровать с мягким одеялом. Я мысленно укутываюсь в него после чашки горячего какао, нежусь и засыпаю…

Тьма — густая и убаюкивающая. Она обволакивает меня нежным бархатом. Похожая на надежные объятия сильного мужчины. Который выдергивает меня из этого мини-ада, прижимает к себе и уносит в безопасное место. Я чую его запах — знакомый, родной. Жадно вдыхаю его полной грудью и млею.

— Дура! — рычит он, заворачивая меня в свой пиджак.

Разлепляю глаза, приглядываюсь к полумраку салона машины и пригвождаю взгляд к нависшему надо мной лицу. От злости на нем играют желваки. Глаза метают молнии — ярче тех, что с раскатом грома освещают небо.

Закончив возню, он смотрит мне в глаза и фыркает:

— Рано тебе еще на тот свет, Рита. Я не разрешил.

Хлопает дверью, обходит машину и, сев за руль, пальцами зачесывает назад свои влажные волнистые волосы.

— Ты чт-то, след-дил з-за мной? — спрашиваю заплетающимся языком.

Задирает свою ручищу, поворачивает на меня зеркало заднего вида и стреляет пронзительным взглядом темно-зеленых глаз.

— Ты тоже следила за мной.

Заводит машину, а я без сил падаю на сиденье и проваливаюсь в беспамятство с одной навязчивой мыслью: Богатырев только что спас мне жизнь.

Сон забрасывает меня в прошлое — в то время, когда я впервые увидела Богатырева за игровым столом подпольного казино. Королев тогда сказал, что он весь вечер на меня таращился. Почему именно сейчас тот момент врезается в мою память, беспощадно царапая корпус дохлого суденышка, на котором я дрейфую в этом суровом шторме реальности?

Ах, точно! Он следил за мной, а я и не заметила. В точности, как сегодня. Пора перестать его недооценивать, он всегда на шаг впереди. А если обойду его, силой назад отбросит.

— Совсем рехнулась! — Жилистые мужские руки сдирают с меня мокрую одежду.

Грани и очертания перед глазами стираются, как бы я ни пыталась фокусировать зрение. Встряска, алкоголь и авария долбанули по мне зажигательной гранатой. Разбомбили меня на отдельные части, переставшие функционировать.

— Бухло нивелирует стыд… — бормочу бессвязно. — Можешь трахнуть меня и закрыть гештальт…

Богатырев опять подхватывает меня на руки, куда-то переносит и опускает во что-то горячее, разгоняющее кровь по застывшим венам.

Это ванна. Да, однозначно. Вода такая приятная, согревающая, расслабляющая. В тусклом свете я силюсь хотя бы разглядеть стыки плитки, но без толку. Весь мой мир сузился до этой ванны и наглых мужских рук, бродящих по моему телу. Одно я знаю точно — я не у себя дома!

— Ты же не забыл включить камеру? — усмехаюсь горько. — Такое событие нельзя упускать. Предъявишь на суде — и опека над Сашей твоя.

— Если я захочу получить над ней опеку, — шипит он мне на ухо, — я и без доказательств твоих тупых выходок ее добьюсь.

— Спасибо за письмо «От друга», козлина! — всхлипываю я, глотая ком в горле. — Какой же ты урод, Богатырев… Как же это низко — проецировать на других свои неудачи и комплексы…

— Проспись, алкоголичка! — Отогрев меня, вытаскивает из ванны, укутывает в большой махровый халат и переносит в спальню — на мягкую широкую кровать с обалденно удобным матрасом.

Подмяв под себя подушку, натягиваю одеяло до самого подбородка и опять отключаюсь. Теперь надолго. Во сне беспрерывно прогоняю одну и ту же сцену — признание мамы. Все разрушилось в один миг.

Я — обманщица. Вру Яру. Не выполняю обещаний, данных дочери.

Я — сирота. При живой, но не родной матери.

Я — плохая подруга, не заслуживающая прощения Мадлен. Я расколошматила ее машину.

И я — собственность Богатырева. Его личная подстилка, вещь. Без своего согласия и даже против воли.

— Гори в аду, Платон, — проклинаю я его вслух и слышу ответ:

— Я, слава Богу, атеист.

Разлепляю глаза, морщусь от ударившего по радужке света и приподнимаю голову. Я нахожусь в чужой богато обставленной квартире. Валяюсь посреди широченной кровати, а у ее изножья стоит сам Богатырев. По его влажной коже стекают капельки воды, огибая глубокие рельефы груди и живота и впитывая в полотенце, опоясывающее его бедра. Не глядя на меня, он бинтом туго перематывает свою руку.

В голову резко ударяет боль. Застонав, прикладываю ладонь к виску и зажмуриваюсь. Где я, черт его подери?! Какой сейчас час?!

— Похмелье? — издевается он, с треском отрывая край бинта и завязывая узелок.

— Нет. Ты! — отвечаю раздраженно, опять вперив в него взгляд.

Кажется, за эти семь лет он стал вдвое больше. Просто огромный зверь, способный легким жестом даже больной руки смести меня со своего пути. Вряд ли он сидит на стероидах. Слишком самолюбив, чтобы поганить свое здоровье допингом. Похоже, тягает немало железа.

— Минералка есть? — спрашиваю, смирившись с тем, что мы тут одни. В квартире висит буквально гробовая тишина.

— Крепкий черный чай с сахаром поднимает на ноги быстрее минералки, — с ленцой произносит Богатырев, бросает остатки от рулончика на край кровати и вальяжной походкой движется к двери.

— Чтоб ты там ошпарился, — ворчу я, глазами прожигая его мускулистую спину.

Он тормозит на пороге, медленно оборачивается и сотрясает воздух кровожадной улыбкой.

— Ты вообще не собираешься взрослеть, Рита? Что это за детсадовские предъявы и угрозы? Ты вчера нарезалась в хламину, расхреначила тачку своей подружки и могла в ней подохнуть от угара. Я уберег нашу дочь от осиротения. Не твой бывший муж или нынешний жених! Буду иметь в виду, что ты мне благодарна.

— Очень. Особенно за письмо!

Он делает шаг по направлению к кровати, заставив меня затаить дыхание. Улыбка исчезает с его лица. Превращается в гримасу неприязни.

— Вот какого ты обо мне мнения. Думаешь, исподтишка травлю? Я, Рита, открытый бой предпочитаю. В глаза оппоненту смотреть. Его поражением наслаждаться. Хотел бы сделать тебе больно — лично бы преподнес инфу. Упиваясь твоими страданиями. — Максимально приблизившись к кровати, он склоняется надо мной, кулаками упирается в матрас и подбирается к моему лицу. — Впрочем, не буду лгать — твоя боль мне по душе. Вы же, женщины, быстро к хорошему привыкаете, королевами себя мнить начинаете, про бумеранг забываете. И как оно? Нравится? Теперь представь, что я испытал, узнав о дочери.

Да, в его словах есть доля истины. Богатырев бы не стал придумывать дурацкий план по подбрасыванию письма в почтовый ящик. Он приказал бы мне задержаться в офисе, преподнес бы правду, глядя в глаза, и терроризировал бы меня до полуночи. Но…

— Тогда откуда ты знаешь о письме? — спрашиваю, взглянув на него.

— Я, Рита, много чего знаю.

— Не поделишься?

Чуть склонив голову набок, сощуривается и, облизнувшись, с коварством шепчет:

— Могу познакомить тебя с родной мамашей.

А вот теперь мое воображение рисует перед глазами сцену, в которой Богатырев, причмокивая от удовольствия, подписывает конверт «От друга». Он не только знает о письме, он знаком с моей биологической матерью! Я не полная дура, чтобы списать это на банальное совпадение.

— Ты, кажется, собирался угостить меня чаем, — напоминаю я, дыша через раз.

Одно только его нахождение вблизи сбивает с толку, заставляет сердце либо останавливаться, либо биться по его приказу — бурно и испуганно. Мужчина, зажигающий и замораживающий взглядом, голосом, рассеивающимся вокруг тестостероном. Он пугает и манит. Вызывает ненависть, трепет, восторг, обожание — смесь эмоций, абсолютно инородных друг другу. Если бы каждая из них обладала иммунной системой, то при столкновении они сводили бы меня с ума. Впрочем, пожалуй, именно это со мной и происходит. Реальность похожа на безумие. А мир — на сумасшедший дом.

Отстранившись, Богатырев выпрямляется и, молча развернувшись, уходит. Я пялюсь на помятую его кулаками постель и сглатываю. Этот человек не просто опасен, он — смерть собственной персоной. Холодная и расчетливая. А я в ее сетях — лишь очередная бедная жертва, напрасно надеющаяся избежать злой участи.

Переведя дух, я вылезаю из кровати и, одной рукой держась за больную голову, подхожу к окну. Мы высоко — приблизительно на десятом-одиннадцатом этаже. Отодвинув портьеру, смотрю вниз и узнаю двор. Я была тут. Буквально вчера, когда выясняла адрес нашей новенькой Иры — незаменимой секретарши Богатырева.

Оглядевшись, не вижу ни единой вещи, напоминающей бы о ее присутствии. Но спальней жилплощадь этой квартиры не ограничивается. Здесь есть просторная гостиная, еще две спальни, два туалета, душевая, джакузи и кухня-столовая, где Богатырев уже ставит на стол чашку с парующим чаем.

— Пей.

Потуже завязав пояс халата, сажусь за прямоугольный стол и подвигаю к себе чай.

— Это квартира Иры? — спрашиваю, особо не рассчитывая на ответ. По сути меня это вообще не касается.

Игнорируя мой вопрос, Богатырев отходит к окну и, одной рукой держа мобильник, другой открывает на проветривание. Поднеся гаджет к уху, созванивается с офисом.

— Ир, подготовь приказ о командировке Маргариты Андреевны и подай Милене Каллистратовне… На три дня… Да, мы с ней уезжаем сегодня. Считай, уже уехали…

Глотнув чаю, морщусь от очередного простреливания в висках. Пытка, а не похмелье. О какой командировке вообще может идти речь?! Он всерьез собрался тащить меня в таком виде на деловые встречи?!

— А где моя сумочка? Телефон? — очухиваюсь я.

Богатырев, закончив разговор с Ирой, оборачивается через плечо.

— При тебе ничего не было.

— Машина Мадлен сгорела, да?

— Ты никогда не слышала об огнетушителях? — Снова отворачивается и, задрав ручищу, опирается ею о стекло. — Порошок и дождь сделали свое дело. Консервная банка твоей подружки там так и стоит, воткнувшись в дерево.

— Блин! — Опять морщусь со стоном. — Она меня убьет.

— Пусть занимает очередь. Чай допивай. Ехать надо.

— Ты меня разыгрываешь? — Развожу я руками. — Куда мне ехать?!

Богатырев всего на полминуты выходит из кухни и возвращается с моим чемоданом. Поставив посреди дверного проема, кивком указывает на него.

— Я тут кое-что прихватил…

— Ты был у меня дома?! Когда?!

— Съездил ночью, как только ты угомонилась и уснула. Пообщался с твоей мамой, оценил сюрприз твоего анонимного друга, раздобыл адрес особи, что родила и бросила тебя в роддоме.

Медленно встаю из-за стола. Неужели не врет? Правда, все выяснил, пока я в отрубе была?

— Хочешь увидеть ее — значит, кончай мотать сопли на кулак, допивай чай, приводи себя в порядок, и поехали.

— Куда?

Даже не думая церемониться со мной, Богатырев без жалости и пощады вбивает мои ноги в пол:

— В твой родной город. Тот самый, где мы с тобой когда-то познакомились.

— Как романтично, — язвлю я. — С чего ты взял, что я хочу с ней познакомиться? Кажется, она ясно дала понять, что я ей не нужна.

— Дело твое. Я не настаиваю. Будь, как она. Кровь-то одна, — отвечает он и уходит, оставив меня лупиться на чемодан.

Поверить не могу, что она сравнил меня с матерью-кукушкой! Я свою дочь не бросила!

— Да что ты вообще понимаешь?! — Выхожу за ним и иду по следам. Нахожу Богатырева в спальне. Стоит у комода, скинув с себя полотенце и выбирая трусы. — Черт! — Отворачиваюсь и чувствую, как краснею от стыда. Вот это задница! Мадлен бы кончила от ее вида. — То ты называешь женщин зажравшимися аферистками, то предлагаешь мне встретиться с матерью, — добавляю уже взволнованно и едва цепляясь за тему разговора, чтобы не выдать смущения. — Ты полон загадок, Платон.

— Ключ от всех замков у тебя. Открывай любой.

Позволяю себе чуть повернуть голову и проследить за тем, как Богатырев натягивает боксеры на свои упругие ягодицы. Прикусываю губу от вида его мощных жилистых бедер и совсем спичкой вспыхиваю. Даже головная боль проходит. На ее смену приходит новый дискомфорт — жжение тугого узла внизу живота. Проклятое сексуальное желание запретного плода, от которого между ног начинает пульсировать, а в груди становится слишком тесно для дыхания.

— Просто ответь, хочешь или нет. Я свожу тебя к ней, мне несложно.

Богатырев поворачивается ко мне, и я резко отворачиваюсь. Бред какой-то! Он прекрасно видел, что я подглядывала. Как первоклассница, ей-богу!

— И как дороги твои услуги по организации подобных встреч? — интересуюсь с ехидством.

— Она тоже бабушка нашей дочери. Так что я и сам хочу с ней увидеться.

Не знаю, какие демоны пробуждаются во мне, но если встречаться с той женщиной, то только в компании Богатырева. Ему близка такая ситуация. Да и Саша все-таки его дочь, как ни крути. С ним не надо долго объясняться, как с Ярославом. Мне не нужно подбирать слова и бояться, что чем-то обижу. Это тот случай, когда Богатырев — незаменимый вариант.

— Мои родители скрывали от меня правду на протяжении всей моей жизни, — произношу я. — Да, наверное, я хочу знать, стоило ли это того.

— Не драматизируй. Собирайся. Только учти… — Несколько плавных, но четких шагов, и Богатырев оказывается прямо позади меня. В сантиметре. Жаром своего тела проникая сквозь ткань халата и обжигая мою кожу. — Нам придется провести вместе целых три дня и… три ночи…