Глава 20

Алина

***

Я кладу телефон с собой и не выключаю звук, отправив лишь одно сообщение с просьбой позвонить сразу, как Нику представится возможность. Будильник навязчиво выдергивает из поверхностного сна. Приоткрываю веки, приподнимаюсь на локтях, и сердце замедляет бег, изредка глухо ударяясь о ребра. На соседней стороне кровати идеально разглажена простыня, и одеяло свернуто ровным квадратом, как я и оставляла вчера перед сном.

Я принимаю душ, каждую секунду прислушиваясь к звукам в квартире, кажется, вот-вот щелчок открываемой двери запустит сердце радостно вскачь.

В ожидании проходит завтрак и сборы на работу.

Плотнее застегнув куртку, я выхожу из подъезда, место Ника на автомобильной стоянке пустует. Неторопливо иду к остановке, поглядывая через плечо и всматриваясь в плотный, утренний поток машин.

Прижавшись лбом к влажному стеклу трамвая, я в тысячный раз проверяю телефон. Нет ни звонка, ни сообщения. Разрешаю себе набрать номер Ника, ведь если он действительно занят, то просто не возьмет трубку.

– Абонент недоступен, перезвоните позже, – сообщает приятный женский голос.

Я не замечаю, как проходит рабочий день. Секунды незаметно складываются в минуты, а минуты в часы. Не придаю значения и не реагирую на откровенный бубнеж студентов в течение занятий, меня не коробят ставшие уже привычными фальшивые улыбки Жабы Васильевны и ее обманчиво-ласковый тон. В ожидании проходит дорога обратно в квартиру Ника и легкий ужин. Два часа созерцания мерцающих картинок на широком экране телевизора, и мои руки вновь находят в телефонном справочнике нужный номер.

– Абонент недоступен… – Я сбрасываю вызов, не прослушав сообщение до конца.

Мой мозг генерирует тысячи теорий о том, что могло случиться с Ником, и следующая теория ужасней предыдущей. «Ник вполне мог разбить телефон, случайно уронить его на асфальт, – успокаиваю себя, – или банально разрядилась батарея». В этих версиях все в порядке с самим Ником и его близкими. Мне всего лишь нужно лечь в кровать, закрыть глаза, и среди ночи горячие ладони обхватят мою талию, крепко стиснут в объятиях. Но этого не происходит ни сегодня, ни завтра и ни послезавтра.

– Доброе утро, Алечка, – приветствует заведующая кафедрой. – Ты сегодня опоздала. Надеюсь, ничего не случилось?

А я так надеялась, что преподавательская уже опустела и все разошлись на занятия.

– Простите. – Не стараюсь изобразить улыбку, нет сил на элементарную вежливость. У меня словно села батарейка. – Я проспала, – отвечаю честно.

Людмила Васильевна продолжает улыбаться, сжав пухлыми пальцами простой карандаш.

– Приболела? Честно говоря, выглядишь ты ужасно последние два дня.

– Да, очень болит живот, – произношу первое, что приходит на язык.

Я действительно испытываю боль. Впервые я понимаю, что значит выражение «болит душа». Эту боль не унять крепким алкоголем или таблеткой обезболивающего. Я не знаю, как с ней справляются другие люди, и не знаю, как с ней справиться мне.

Пальцы сжимают смартфон, я не отключаю звук и не убираю его в сумку. Со временем тревога перерастает в волнение, а волнение в страх. Страх настолько плотный, что я лишаюсь полноценного сна, изредка проваливаясь в забытье и тут же из него выныривая.

– У тебя сегодня же нет занятий? – интересуется Жаба Васильевна. – Возьми выходной, отлежись. В свое время я мучилась такими болями в эти дни, – произносит тихо, поглядывая на приоткрытую дверь.

– Спасибо, но у меня много работы, Людмила Васильевна. Сейчас выпью таблетку, и все пройдет. – Я оставляю сумку на рабочем столе.

Вернуться домой равносильно самой настоящей пытке. В стенах университета хотя бы есть шанс отвлечься, перестать щелкать кнопкой включения дисплея в надежде, что пропустила вызов.

– Тогда съешь что-нибудь сладенькое.

От упоминания о пище живот скручивает спазмом голода.

– Прямо сейчас схожу в буфет. – Я вырываюсь из душной комнаты, пропитанной тяжелыми женскими духами.

Я покупаю холодный чай, принуждаю себя, чтобы выпить половину полулитровой бутылки. Со вчерашнего обеда не могу заставить себя полноценно поесть, желудок с благодарностью принимает лишь воду, от остального горит словно огнем.

Аппетит пропал, когда к страху прибавилось бессилие, когда осознала, что ничего не знаю о Нике. У нас нет общих знакомых, у кого я могла поинтересоваться о произошедшем, я не знаю адрес его родителей… не знаю ничего. Хочется выть от безысходности, в прямом смысле лезть на стену. Желудок вновь протестующе урчит, вынуждает сбавить шаг и сглотнуть тугую слюну.

Поборов недомогание, я иду в деканат. Татьяна Григорьевна, секретарь – последняя возможность найти хоть какую-нибудь информацию о Никите.

– Теть Тань, – я присаживаюсь на старенький стул у огромного письменного стола, – можно как-то заглянуть в личные дела студентов?

Сухопарая женщина с острыми чертами лица старательно вписывает цифры в огромный журнал инвентаризации.

– Тебе это зачем, Алин? Если интересует какой-то определенный балбес, что не дает спокойно вести тебе занятия, так плюнь на затею. Жалоба на взрослого ребенка вызывает у его родителей лишь раздражение. Если первокурсник, так сама знаешь, скажи, что обратишься к куратору. Притихнет на время.

– Теть Тань, ну все же можно взглянуть? – Я протягиваю плитку молочного шоколада, заблаговременно купленную в буфете.

– Алин, ты что еще выдумала?! Убери, – женщина осуждающе раскачивает головой.

Я соскальзываю на краешек стула и складываю руки в умоляющем жесте.

– Теть Танечка, пожалуйста, помоги.

Она откладывает черную шариковую ручку, продолжительно выдыхает со словами:

– Парень, да? – Я киваю в ответ. – Ой, дурынды. Каждый раз одно и то же. Ты о чем думала, когда связывалась со студентом?

– Теть Тань! – опасливо взглянула на закрытую дверь с табличкой, информирующей о ФИО декана.

– Напиши фамилию и группу, – протягивает исписанный короткими заметками тетрадный лист. – Но я ничего не обещаю. Тебе адрес или телефон?

– Вообще любую информацию. Большое спасибо, Теть Танечка. Спасибо!

– Иди, – отмахивается она смущенно. – Шоколадку забери! – кричит мне в спину.

– Это вам.

Сегодняшний день ничем не отличается от предыдущих, я принуждаю себя работать, вчитываться в текст и выписывать информацию для следующих занятий в перерывах между парами, отчаянно ждать, когда коллеги разойдутся по аудиториям и оставят меня одну.

Татьяна Григорьевна перехватывает меня на выходе из университета, вкладывает в ладонь свернутый вдвое листок для записей.

– Держи.

– Спасибо, – выпаливаю я, разворачиваю и пробегаюсь глазами по строкам. Ярко вспыхнувшая радость моментально гаснет, оставляя после себя невыносимую горечь. – А больше никакой информации нет? Совсем? –  На бумаге телефонный номер и домашний адрес Ника

– Нет, Алин. Совершеннолетний, после перевода. Информация о родителях не указана.

– Спасибо, – я благодарю на автомате.

Меня моментально стягивает незримыми нитями боли, заставляя вжимать голову и сутулиться. Словно издеваясь, небо щедро делится крупными ледяными каплями дождя, впивающимися лицо, шею, кисти рук, проникающие под одежду, скручивающую тело неприятной дрожью. Возвращаясь в квартиру Ника, я храню крохотную надежду, что еще во дворе дома узнаю внедорожник, торопливо поднимусь, и меня стиснут в горячих объятиях, погружая в табачно-вишневый дурман.

Пятый день моего одиночества. Абсолютного. Моя жизнь свелась к одному – ждать. Периодически выглядывать в окно квартиры, в очередной раз отмечая пустующее место на автостоянке; присматриваться к силуэтам мужских фигур, желая узнать один единственный, нужный больше воздуха; стискивать в руках телефон в ожидании звонка, до боли в ладони и ломоте в пальцах. Я не могу так больше. Мои эмоции на пределе, тронь, и они найдут выход в криках и слезах; мой организм на пределе, он требует пищи и сна, но при этом не позволяет провалиться в забытье и не усваивает ничего, кроме воды. Легкое головокружение и звон в ушах преследуют третьи сутки. Теперь они мои спутники, мои лучшие друзья, мои соседи двадцать четыре часа в сутки.

Имею ли я права тут находиться? Я осматриваю квартиру, оставляя на светлом ламинате следы грязи. Кажется, больше нет. Не имею права и не могу. С каждым днем возвращаться сюда становится невыносимей. Я собираю вещи, выношу мусор, мою посуду и расставляю ее по местам, словно меня здесь никогда и не было.

***

Тишина, затхлый воздух, невыносимый холод встречают с распростертыми объятиями свою хозяйку. Если позвонить близняшкам, своим появлением они вдохнут жизнь в помещение, но не в меня.

Если меня спросят, чем я занималась на выходных, то не смогу ответить на этот вопрос. Я лежала, сжавшись в комок, беззвучно плача и растирая влажные дорожки по щекам. Наверное, поднималась пару раз, когда жажда становилась особенно невыносимой. Вместо пищи в теплой воде размешивала несколько столовых ложек сахара и пила приторный сироп, хоть как-то подпитывая свой организм.

Существовала.

В понедельник преподавательская встретила тишиной. Невыносимой, как и любые громкие звуки, что заставляют вздрагивать всем телом. Нарастающий гул голосов и многочисленный топот.

– Доброе утро, – я вынуждена возвращаться в реальность, здороваться с коллегами. Сегодня все на удивление немногословны. Никто не обсуждает случившееся на занятиях, не предлагает выпить кофе в буфете и не щелкают кнопкой электрического чайника, как это происходит обычно.

– Добрый день, Алина Васильевна, – не ласковое «Алечка» или простое и привычное «Алина», а полное обращение по имени и отчеству в преподавательской, где наш разговор не могут услышать студенты, настораживает.

– Вы не могли бы оставить нас одних, – Жаба Васильевна обращается к присутствующим.

Я наблюдаю за молчаливой, скорбной процессией.

Заведующая обходит свой письменный стол, не переставая улыбаться, выдвигает ящик стола.

– Я подготовила документы. – Пухлые пальцы вытягивают лист. – Подпиши, будь добра. – Пробирается бочком к моему столу. – Возьми.

– Что это? – интересуюсь я.

– Заявление, – полные губы произносят агрессивно.

– Прошу уволить меня по собственному желанию, – читаю, но смысл слов ускользает. Поднимаю взгляд к «шапке». – От ассистента Сорокиной Алины Васильевны…

– Как видишь, со своей стороны я уже завизировала, осталась только твоя подпись.

– Людмила Васильевна, – мне стоит огромных усилий стоит сложить черные буквы в слова, а после в предложения, – я не собираюсь увольняться. Я вообще ничего не понимаю, – вырывается испуганно.

– Или так, или… – Женщина оставляет меня на несколько секунд с листом. – Или со скандалом, – продолжает, аккуратно положив передо мной телефон. – Хотя эту запись не видел только слепой. – Шея, лицо – все горит, будто меня обдали кипятком. Короткий фрагмент показывает мужскую спину, обнаженную поясницу и ягодицы, вокруг которых обвиты женские ноги. Мои ноги. – Не так давно в библиотеке поставили камеры, даже в архиве, – поясняет Жаба Васильевна.

– Я вас поняла, – отвечаю я.

– А на будущее, Алечка. – Женщина вытягивает ручку из моих дрожащих пальцев, согревает ее своим дыханием, отрывает розовый лист для заметок и с нажимом пера расписывает. – В жизни нужно добиваться всего головой, ну, а не тем, чем ты пыталась.  Вот здесь. – Ноготь с алым маникюром оставляет след на белоснежной бумаге. – И с Семеном Игоревичем все согласовано. – Я не понимаю, почему она вспоминает ректора. – Благотворительный взнос на следующий месяц от твоего любовника не поступал, да и сам Рокотов не появляется на занятиях. Еще это видео.

– Я вас поняла, – произношу я тверже. – Все. – Проглатываю вновь скопившуюся горечь во рту, оставляя размашистую подпись.

– Документы будут готовы к выходным, я уже все узнала в отделе кадров. До свидания. – Пушистые ресницы, щедро накрашенные черной тушью, частят совсем по-девичьи и неуместно в сложившейся ситуации. – И напоследок хочу предупредить, что ты вряд ли найдешь работу хоть в каком-то учебном заведении.