Глава 19

Четырнадцать месяцев спустя

Солнце палило так, будто я гребаной Сахаре. Глаза открыть невозможно, кажется, что ослепнешь к чертям.

Утро.

Еще только утро, а кажется, что полдень – настолько режет глаза этот адский свет. Стянул с головы кепку и стер со лба пот, возвращая головной убор на место.

Целый год в этом аду не может пройти незаметно. Руки загорелые как у чёрта, аналогично лицо и шея, борода такая, что сойду за местного без проблем. В посольстве, где отторчал от звонка до звонка на это не обращают внимания, в отличие от городского управления, где за неаккуратную стрижку можно схлопотать выговорешник. Здесь с этим проще… Проверять-то особе некому, да и работать тут тоже некому, на всю заставу-посольство от силы двадцать человек и одни мужики. Думаю, говорить о том, что с бабами тут напряг не надо…

Правда мне фортануло, из-за неполадок со связью, к нам сослали связистку с ближайшего управления, и она как кусок мяса для здешних – каждый пялится и пускает слюни.

Обошел территорию и вошел в здание посольства, стягивая автомат с плеча.

– Сегодня тихо, видимо местные только после обеда начнут транспортировку, – отчитался Мазякину, и тот сосредоточенно кивнул, ставя отметку в журнале смены.

– Америкосы выводят войска, а местные как крысы с корабля спускаются с гор, чтобы вернуться на опустевшую территорию. Раньше хотя бы эти их сдерживали, а сейчас здешние почувствуют свободу, и может снова повториться февральская жара.

– Типун тебе, Слава. У меня пока нет желания сдохнуть в этом аду.

– Ни у кого нет, Паха, а разве выбор есть? – философски заметил, и я кивнул, понимая его правоту.

В феврале тут был местный конфликт, и во время выезда в город за провизией наш конвой подвергся нападению здешней шайки, которая только и ждала ухода америкосов, чтобы залупиться. В госпитале пролежал тогда месяц, с жизнью попрощался, но обошлось. Хер знает, каким чудом повезло…

– Суворов! Тебе тут телеграмму передали срочную, – в холл посольства вбежал Ястребов и сунул мне в руки бумагу. А я растерянно моргнул.

– Откуда?

– С родины, – с улыбкой подытожил, и мое сердце зашлось в ускоренном ритме. Такое знакомое слово, но ощущается странно. Будто не обо мне вовсе, а о ком-то другом. Том, кто в госпитале погиб в феврале. – Давай смотри уже.

Ястребов переступил с ноги на ногу, а я смял бумагу в руке и сунул в карман.

– Позже, – ответил ровно и лицо майора вытянулось. – Как только на отдых пойду, гляну.

– Так она ж срочная… – растерянно проговорил.

– А что я сейчас сделаю? Отпуск только через неделю начинается, раньше уехать отсюда в случае чего все равно не получится.

Голос звучал ровно почти равнодушно, но в груди рос ком от мысли, что кто-то решил передать весточку. В этом гребаном аду чувствуешь себя как в тюряге: нельзя за территорию выйти, ведь государство чужое, и сидишь в четырех стенах, рисуя в блокноте отметки сколько дней твое заточение длится. Мои год и два тянутся будто все двенадцать.

– Иди чисти автомат, Суворов, – Мазякин захлопнул журнал и кивнул на окно, в котором мелькнула голова моего сменщика. – Стасян пост займет.

По песчаной дорожке, вытоптанной за годы службы нашими берцами к посольству от ворот шагал Стас Кириченко, майор который второй год так сказать отбывает службу в этой дыре. Почти ветеран.

Сослуживец вошел в посольство и, поздоровавшись с нами, устало выдохнул.

– Тихо как в танке, даже подозрительно, – задумчиво подытожил Стас, и я бросил короткий взгляд в окно, откуда открывался вид на горы. Любому человеку, оказавшемуся в этом месте впервые этот вид показался бы красивым: песчаные сопки, рыжие пики рваных гор на фоне ярко синего неба, вот только нам, людям, не видевшим ничего, кроме надоевшего пейзажа, он казался до оскомины приевшимся. До зубовного скрежета уродливым. – Как бы буря не грянула…

Я перехватил настороженный взгляд друга, и на душе потяжелело. У меня тоже хреновое предчувствие по поводу этой неестественной тишины.

– Пошли, сдашь вахту, – Стас хлопнул меня по плечу, и я кивнул, сжимая ремешок автомата. Пора на отдых.

Через час я входил в комнату, которую занял год с лишним назад, как только прибыл на новое место службы. Сейчас привычный интерьер примелькался и не так резал глаза, а раньше, стоило войти сюда депресняк раскрывал свои скользкие объятия.

Узкая койка с панцирным дном, бежевые стены, правда о цвете напоминали лишь пятна краски, которые чудом уцелели, и не отпали во время очередной бомбежки. Умывальник еще советских времен с железным носиком, и затертой почти до дыр раковиной. И стул, который служил мне шкафом наравне в единственной тумбочкой, в которые мог сложить часть пожитков.

Пиздец, обстановочка.

Правда, когда заебанный приходишь со смены уже плевать на красоту интерьера, главное быстрее коснуться подушки и выключиться.

Устало опустился на стул и начал расшнуровывать берцы. Спящая на кровати Алёна подняла голову и сонно улыбнулась.

– Отработал? – ее мелодичный голос звучал ласково, и не будь я таким усталым обязательно завелся бы. Но сейчас сил просто нет.

– Кириченко меня сменил, – ответил и вздохнул, отставляя в сторону обувь. Поднялся и бросил кепку на спинку стула. – Ты в штаб не пойдешь?

– Нет, а зачем? – потянулась, одеяло сползло с голой груди, и перед моими глазами предстала лучшая часть тела нашей связистки.

– Да и правда, – из-за усталости в голосе ирония почти стерлась, и я скинул с себя китель и начал расстегивать форменные брюки.

– Хочешь, помогу расслабиться, – села на постели, а я стянул с себя последнюю тряпку и опустился на матрас рядом с Алёной. Её теплые ладошки тут же опустились на мои плечи и начали массировать, а я прикрыл глаза и понял, что еще чуть-чуть и просто отключусь. – Тебе сразу полегчает…

– Слушай, прости, я заебался, – не было вообще никакого желания сейчас ее трахать. Старею, что ли? Откинулся на подушку и глаза сами собой закрылись, и я услышал, как Алёна поднялась с постели и накинув на себя халат негромко ответила.

– Скоро вернусь.

Дверь за связисткой закрылась, и я уже начал проваливаться в сон, но как фейерверк на новый год в голове взорвалась мысль: телеграмма!

Глаза сами открылись, и я резко сел на постели и подойдя к стулу с одеждой пошарил в кармане кителя.

Белый лист бумаги приятно хрустнул в руке, и я вынул его и прошел к кровати, садясь на край.

Руки дрожали, когда разворачивал послание и как только взгляд вцепил черные строчки, сердце замерло.

Даша родила.

Взгляд утонул в пространстве, и первое что я ощутил был ступор и растерянность. Как? Когда успела? Она что, вышла замуж? За этого мудилу, который видимо решил, что мои предостережения к сестре не подходить – пустой звук? И постепенно растерянность сменилась злостью, и я почувствовал, как по венам потекла ярость.

Убью суку. Все-таки не послушал. А с Журавлёвской беременностью вопрос решил?

Сердце ошиблось на такт, когда знакомая фамилия мелькнула в мозгу. Ведь запрещал себе о ней думать. Дал клятву еще в феврале прекратить жить мыслями о прошлом, а сейчас что, снова?

Сделала глубокий вдох.

Похоже слишком давно меня не было дома. А ведь должен был еще в феврале лететь, но с этим обстрелом все карты спутались, и новый отпуск получилось взять только через полгода. Ну ничего, приеду и поставлю на место этого сучару.

Только бы батя не дал Марку обидеть Дашку…

Мысль мелькнула в мозгу, и в этот самый момент стекло в комнате разлетелось вдребезги, и свист автоматной очереди оглушил, оповещая начало гребаного конца.