Глава 27

Уснуть не удавалось совершенно, казалось, что я лежу на постели, состоящей из игл, хотя место для сна получилось на зависть удобным: Суворов наклонил задние сиденья и те стали продолжением дна багажника, образуя широкую и удобную кровать. Правда с подушками тут был напряг, но зато был плед, которым можно было укрыться, потому что температура уже опустилась до двадцати градусов, а скоро станет еще ниже, и тогда я точно задубею.

Суворов стоял на улице и кормил комаров, курил одну за другой сигареты и не спешил возвращаться в машину. А я, повертевшись с одного бока на другой, сдалась и села, понимая, что уснуть не получится. Мы провели в этой глуши уже часа три, и время точно перевалило за девять вечера, но я могла лишь предполагать, потому что густые кроны деревьев и неизвестно откуда взявшийся смог наполняли атмосферу вокруг темнотой и сбивали мои внутренние ориентиры.

Кнопки открывания окон не работали, зажигание было выключено, и я оттянула ручку и толкнула дверь, выходя из машины.

– Так и будешь тут стоять? – спросила напряженно, глядя в широкую спину, обтянутую серой футболкой. Пашка не оборачивался, затянулся и медленно выдохнул дым, а потом все же снизошел до ответа.

– Спи Журавлёва, – вот и все что он сказал. Вздохнула.

– Не могу… – удрученно выдохнула, и мой взгляд утонул в пространстве. Не могу успокоиться, потому что ты тут совсем рядом, так близко, как мечтала все эти месяцы, но теперь уже мне нельзя тебя касаться, потому что у тебя есть она. А у меня только воспоминания и сожаления о неправильном выборе. – Не спится.

Суворов повернулся и вдруг ни с того ни с сего протянул мне пачку, ведя подбородком чуть вперед.

– Будешь? – и ностальгия накрыла так резко, что сердце ошиблось на удар. Тот самый первый вечер, когда мы пошли в магазин за выпивкой и курили вместе. Он учил меня затягиваться, мы смотрели на звезды и не было во вселенной двух людей свободнее нас.

– Нет, – сглотнула ком в горле и Пашка убрал пачку в карман джинсов. – Я грудью кормлю, не хочу навредить.

Суворов машинально опустил взгляд на мою грудь и тут же отвел, прочищая горло, будто спалился за чем-то недостойным.

– Расскажи о ней, – вдруг спросил, и я втянула ртом воздух, из-за неожиданности вопроса. Собираясь с мыслями, подошла к заднему сиденью и достала плед, закутываясь в него как в кокон, а потом приблизилась к Суворову и встала рядом, глядя в лесную глушь.

– Карина родилась спокойной малышкой, пол ее мне сказали только в двадцать недель на узи, на двенадцатой неделе она отворачивалась и не давала просветить, упрямая. Беременность проходила хорошо, токсикоза почти не было, правда в этом минус, когда я поехала рожать была похожа на слониху… – улыбнулась воспоминаниям, услышала, как Пашка фыркнул, и продолжила. – Роды тоже прошли быстро, всего шесть часов мне понадобилось, чтобы моя зайка появилась на свет. Три килограмма четыреста грамм, пятьдесят один сантиметр, как сейчас помню. Орала она громче всех детей в роддоме, доктор пошутил, что станет певицей, – на глаза набежали слезы, и я вдруг ни к месту подумала: а каково Паше слышать это? Моменты жизни своей кровиночки, которые не застал. Сердце сжалось от боли.

– Три дня мы провели в роддоме, а потом нас выписали, – плотнее укуталась в плед и зевнула. Все-таки ритм жизни матери-одиночки дает о себе знать. – Имя, кстати, я придумала уже после того, как родила Карину. Мне положили ее на руки и в этот момент оно возникло в голове, будто она сама мне его внушила. Оно ей очень подходит. Карина – красивая, – улыбнулась, вспомнив как дочь впервые ела пюрешку из моркови и уделала в ней стены и пеленку. Маленькая озорница. – Первое время она подолгу спала, потом все меньше и сейчас я уже с тоской вспоминаю дни, когда ее не было слышно.

– Какого числа она родилась? – Паша перебил меня тихим голосом, и я с улыбкой ответила.

– Первого февраля.

– Первого? – нахмурился и повернулся ко мне, будто бы не веря в правдивость ответа. Кивнула и Паша выдохнул дым от уже сотой за вечер сигареты и продолжил. – Я в тот день с пулевым в госпиталь попал.

Дыхание застряло в горле, и я взволнованно посмотрела на Пашку, безотчетно протянув руку, чтобы коснуться его плеча. Оно было твердым и горячим и мои ледяные пальцы прошибла дрожь.

– Все обошлось, откачали, – попытался успокоить. – Я в тот день перед тем, как отключиться, подумал: если есть смысл в моей жизни, выживу, если нет…Так тому и быть. Выжил.

Не скрывая слез, всхлипнула и крепче сжала полы пледа на груди, а потом шагнула к машине и забралась назад, на разложенные сиденья. Хотелось предаться эмоциям, но не привыкла плакать, когда кто-то рядом. Сжалась в комочек и зажмурилась, слезы покатились по щекам, нос заложило, выдохнула через рот и услышала, как дверь открылась. Паша забрался на заднее сиденье. От него пахло сигаретами и тонким ароматом геля для душа, чисто мужским с нотками свежести и моря. И мне казалось, я навсегда запомню этот запах.

– Иди сюда, – опустил руку на мое плечо и сжал, слегка покачивая, а я ощутив дикую необходимость в его поддержке перебралась на его колени и устроилась в кольце его рук. Слезы не высыхали, они лишь заставляли снова и снова вздрагивать, но Суворов терпеливо укачивал меня на своих коленях, поглаживая плечо, скрытое пледом. – Никогда не думал, что ты так расстроишься, узнав, что я выжил…

Пошутил, и я фыркнула и шутя шлепнула его по груди.

– Дурак.

Пашка негромко рассмеялся и сжал меня чуть сильнее, но лишь на секунду, а потом замер, продолжая молча поглаживать мое плечо. В его руках мне стало жарко, и я поерзала, раскрывая полы пледа. Слезы уже высохли и мне полегчало, и, признаться по правде, больше не было повода сидеть на его коленях, даже если хочется.

Медленно легкий ступор завладел моим телом, и я не знала, что сделать, чтобы поступить правильно: остаться на месте, нежиться в его руках пока есть возможность, или поступить как порядочная девушка и поскорее перебраться на сиденье рядом, ведь будь я на месте Пашкиной невесты, мне не понравилось бы что он утешал какую-то там бабу.

Ощутила горячее дыхание на своем виске и подняла голову, натыкаясь на задумчивый взгляд Суворова. Он напоминал черный мёд, беспроглядную бездну, черный омут, в котором так хотелось утонуть, и я облизала пересохшие губы, под дикий бой сердца, кричавший, что все заходит слишком далеко. Суворов склонился ко мне завороженный этой аурой, что возникла между нами и замер в миллиметре от моих губ так же тяжело и учащенно дыша.

– Паш… – выдохнула, чувствуя, как душу медленно разрывает на куски от этой неутоленной жажды и сердце тяжелеет, и отстранилась, неверными руками натягивая на себя плед. Перебралась на сиденье рядом и вытянув ноги в сторону багажника отвернулась от Суворова, чувствуя дикую прожигающую ядом тоску.

Нельзя заступать за черту. Это неправильно.

***

Журавлёва затихла, ее дыхание выровнялось и она, кажется, уснула. А я дернул ручку и вышел из машины, стараясь не хлопать дверью. Температура упала ниже двадцатки, по ощущением градусов восемнадцать, теплая ночь, но все равно прохладная по сравнению с вечером накануне. Но холодно не было.

Внутри тела будто разгорался пожар, который не удается унять. Он сжигает вены, плавит кожу, обугливает сердце. Журавлёва родила от меня дочь. Если бы два года назад мне сказали, что так будет я бы рассмеялся, но сейчас остается только поражаться как на самом деле материальны мысли.

Мечтал получить ее, сделать своей, мечтал, чтобы была от меня беременна. И все это получилось, правда я об этом узнал только сегодня. И складывается ощущение, что праздник жизни продолжается, а я все еще стою в дверях банкетного зала и наблюдаю за ним издалека. Все пропустил.

Первые месяцы в Афгане не жил, просто существовал. Думал о ней постоянно как одержимый. С ума сходил. А потом устал от этого, мысли о прошлом добивали, резали без ножа, и я понял, что просто сойду с ума, если не прекращу вспоминать Журавлёву.

А потом тот обстрел и ранение. И я дал себе слово больше не жить прошлым забыть о ней. Забыл. Алёнку как раз прислали на заставу. И первое время я не подходил к ней, просто боялся, что снова буду думать о другой. Как было с предыдущими девушками. Вроде бы разные тела, лица, улыбки, а я закрывал глаза и представлял одну и ту же, ту, что мне никогда не принадлежала.

Но с Алёнкой было иначе. Может данное обещание сработало, но я впервые не думал об Ире, когда проводил с ней время. Понял, что наверно забыл. Вылечился от это больной любви, пережил ее.

А потом эта телеграмма, поездка домой и… она.

Кажется, и не изменилась совсем, осталась той же что помнил, но…

Обернулся на машину и прислушался. По-прежнему тихо, темно, ни шороха.

Не мог вернуться туда, просто не мог находиться рядом с ней и опять не иметь возможности коснуться.

Но в этот раз я сам сделала выбор, решил жениться на Алёне, хотя не испытывал к ней и доли того сумасшествия, что накрывало год назад. С Алёной все шло спокойно, правильно, так как и должно быть, и даже примитивно. О том чтобы поиграть с ремнями не было и речи. Она из тех, на ком женятся. Она не создана для того, чтобы заставить тебя страдать от желания высечь ее, от желания обладать, чтобы захлебывалась твоим именем, когда ты будешь глубоко внутри. Она создана для спокойных вечеров, для того чтобы с родителями знакомить, для того чтобы стать матерью ваших идеальных детей. А Журавлёва другая.

Она проникает в мысли, в сердце, крутит мужиками, себе на потеху, взять хотя бы Иваныча. Жалкий тип, хотя и таскается за ней как щенок, хотя, казалось бы, возраст солидный. А она держит на расстоянии, но наверняка дает иногда, чтобы придержать, чтобы не убегал, продолжал ковром стелиться у ее ног. И пользуется. Даже страшно подумать, что раньше и я таким был. Смаковал каждую секунду, проведенную в ее постели, готов был жить ради этих моментов, душу продать, только бы она отдала мне свою. Не любовь, а помешательство, болезнь, мания. Обладать ей, быть рядом, подчинять. Чтобы не только себя чувствовать таким ослом, но и ее волю и разум сводить с ума, чтобы хотела меня так же, как я ее, до дрожи, до учащенного пульса, до зуда в кончиках пальцев.

Шагнул к машине и уперся рукой в капот, пытаясь унять пульс. Ледяной металл холодил ладонь, а тело по-прежнему горело, какого хрена снова завелся?

Дома Алёна такая правильная и порядочная, спокойная и покладистая. А здесь Журавлёва, которую хочется вжать в спинку сиденья, стиснуть тонкую шею и выпить весь кислород с ее губ, чтобы хватала ртом воздух, когда буду вбиваться, таранить, иметь, клеймить. Чертово сердце.

Хлопнул по карману, нашарил пачку, оказалась пуста.

Тело горело, пульсом отдавалось в ломящем члене и хотелось в прорубь нырнуть прямо сейчас и нахер все. Но где в лесу его найти?

Постоял еще несколько минут, приходя в себя. Температура упала еще на пару градусов, и я вернулся в машину, аккуратно, чтобы не потревожить Журавлёву устроился рядом, не касаясь ее и прикрыл глаза.

Даже в салоне было холодно, и после командировки в Афгане это как-то по-особому било по нервам, жара стала привычной, а тут…

Журавлёва перевернулась во сне, и я окаменел, когда она придвинулась ко мне вплотную, все еще ровно дыша, и прильнула, позабыв об оставленном в ногах пледе. Замерзла?

Коснулся ее локтя и понял, что да, кожа ледяная, будто в холодильнике спим. Повернулся к Журавлёвой, обхватил и прижал к себе, второй рукой вытягивая плед, застрявший в ногах. Накрыл им себя и Иру дрожь по телу прошла и исчезла. Стал согреваться сам и Журавлева тоже больше не напоминала ледышку.

Прикрыл глаза и начал считать до ста, чтобы не думать о том, о чем точно нельзя думать. И постепенно сон заставил отключиться.