Глава 33

– Все в порядке, дети в таком возрасте часто летают с диванов, – женщина на скорой успокаивающе посмотрела на нас с Пашкой и улыбнулась. – Она просто испугалась, думаю никакого рентгена делать не надо, вы только навредите малышке.

– Но ведь она плачет! – я, едва не плача сама, сорвалась на женщину, и тут же на плечо легла тяжелая ладонь Суворова, и это придало сил.

– А вы ее кормили? – женщина спросила, я хлопнула глазами не понимая толи это дурной сон, толи реальность. Она издевается? Будет меня учить быть матерью?

– Ладно, – женщина вздохнула и поднялась со стула шагая к двери. – Покормите девочку, и, если она срыгнет больше обычного, мы с вами сделаем ей рентген и проверим нет ли сотрясений. Я вернусь через десять минут.

Она вышла из комнаты, и мы остались втроем. Кариша плакала, Пашка хмурился, глядя на дочь, а я жутко уставшая от всего на свете шагнула к кушетке и опустилась на нее.

– Как думаешь, может обойдется без рентгена? – Пашка встал над нами и задумчиво на меня посмотрел.

– Не знаю, Паш. Она никогда раньше не падала, и я боюсь за нее.

– Я тоже боюсь. Попробуй покормить, может все обойдется…

Я понимала, что зря вспылила на врача, дочь я и правда не покормила, потому что поторопилась собраться. Но на руках она часто о еде забывала, а тут плачет и плачет.

Расстегнула верх шифоновой блузки и совершенно не задумываясь, что Суворов узреет мое белье, оголила грудь, прикрытую лишь белым кружевом.

Пашка шумно сглотнул и резко отвернулся к окну, а я уложила дочь на руках и дала ей грудь, чувствуя приятное облегчение. Кариша охотно принялась чмокать, и кабинет наполнило ее довольное урчание. Плач прекратился.

Суворов деликатно молчал, глядя в окно сквозь кружевные занавески, а я смотрела на его широкую спину и поражалась. Он хороший человек. А ведь мог бы бросить меня с ребенком одну и уехать, не заботясь о том, как мы выпутаемся. Но нет. Паша был рядом, помог мне разобраться с Иванычем и поддерживал здесь в больнице. Он обязательно станет хорошим отцом Карине. И будет хорошим мужем Алёне…

Последняя мысль кольнула болью в груди, и я опустила голову, заставляя себя прекратить пялиться на чужого мужика, и улыбнулась доченьке.

Когда в кабинет вошла доктор, я уже покормила Каришу и привела в порядок одежду. Дочь беспокойно капризничала на моих руках и увидев это доктор нахмурилась.

– Давайте все же сделаем рентген, идемте со мной…

Женщина повела нас сквозь бесчисленные коридоры, и мы оказались у железной двери с желтой табличкой.

– Входите. Папа надевайте защитный фартук и берите малышку.

Паша выполнил все что она велела и повернулся ко мне чтобы взять Каришу. Доченька возилась на моих руках, но как только Суворов взял ее к себе тут же довольно замолчала и схватилась за цепочку на его шее.

Мы с Пашей переглянулись и растерянно улыбнулись друг другу.

– Идем, дочь, будем тебя светить? – Паша шагнул к большому железному столу и Кариша заорала, когда он собрался укладывать ее на него. Вцепилась в его цепочку, второй рукой схватила ворот футболки и не выпускала. Паша выпрямился и вопросительно на меня посмотрел. Я пожала плечами. Он повторил попытку спустить Карину с рук, но та снова заорала, хотя всего секунду назад довольно причмокивала, жуя крестик. – Может не будем ее проверять? Она же хорошо себя чувствует…

– Мне тоже так кажется, – задумчиво посмотрела на хитрую мордашку, которая выглядела довольной жизнью на руках у папы, и прошла в кабинку, где сидела доктор.

Та согласно покивала и проводила нас из кабинета, сказав, что если у нас снова возникнут сомнения по поводу состояния ребенка, мы можем приехать к ней напрямую, минуя фельдшерский пункт.

Мы вышли из больницы, солнышко уже садилось, и Паша начал аккуратно передавать мне в руки дочь, но Карина закапризничала.

– У меня такое чувство, что она просто выделывается, – заговорила, глядя в улыбающиеся глаза довольного Суворова.

– Хочет быть с папой, а не с мамой. Да дочь?

Кариша замахала ручками, явно пытаясь похлопать в ладошки и заулыбалась, а Паша вздохнул, и мы направились к машине.

– Не даст мне покурить, значит…

– Бросай, – я повела плечом украдкой глядя на Суворова. С ребенком на руках он был великолепен. От такой картины у любой девушки сердце растает.

– Я пытался, но не смог… – ответил, морщась от досады, а я улыбнулась, открывая дверь его машины.

– Сможешь сам усадить?

Паша кивнул и принялся устраивать дочку в автокресле.

Как только мы расселись, Суворов завел двигатель и совершенно неожиданно спросил.

– Может быть заедем куда-нибудь перекусить? Хочешь?

Я вдруг поняла, что даже толком не позавтракала и жутко голодна, но этого как-то не замечаешь, когда в делах по горло.

– А Алёна не будет против, что ты с нами так много времени проводишь? – готова была откусить себе язык за язвительный тон, и заметила, что Пашка загадочно улыбнулся и глянул в зеркало заднего вида, притормаживая на светофоре.

– Не волнуйся по этому поводу, Журавлёва.

Для ужина Паша выбрал милый ресторан недалеко от моего дома. Мимо него я сотню раз проходила, но ни разу не была внутри, просто потому что мама в декрете кроме как «дом-улица-дом» никакими маршрутами не ходит.

Кариша хлопала глазками в автокресле, которое мы отцепили и взяли с собой. Паша уверенно нес люльку, будто она ничего не весила, а я с завистью отметила, что, когда я несла ее, думала мои руки отпадут от тяжести.

Администратор улыбнулась нам, когда вошли в прохладный после июльского вечера холл, и проводила за столик, уютно расположенный в углу огромного зала.

Мы устроились, Паша поставил люльку рядом со мной на диванчик, а сам сел напротив и открыл меню, с интересом пролистывая страницы.

– Коня бы съел, есть тут у них что-нибудь мясное? – его вопрос показался риторическим, поэтому я на него не ответила, вместо этого взяла салфетку и вытерла Карише пузыри, которые она увлеченно пускала. – Ты пить будешь?

Поднял на меня взгляд, и я вскинула брови, насмешливо его упрекая.

– Хочешь, чтобы твоя дочь в таком возрасте попробовала алкоголь?

Паша улыбнулся, глядя на Карину и, опустив руки с меню, заговорил.

– Сложно тебе наверно? Нельзя пить, курить…

– По вене бахать… Все что я так люблю…

– Журавлёва, я не об этом, – рассмеялся, откидываясь на спинку дивана, и я ощутила, как щемит в груди от его теплой улыбки, наверное, впервые за все время адресованной мне. – Когда родился ребенок, появилась масса ограничений, как ты вывозишь?

– Привыкаешь к этому, – повела плечом и отмахнулась. – Поначалу сложно, а потом уже не замечаешь. Сладкого нельзя, вдруг ее осыпит. Апельсины с осторожностью. Жирного тоже не желательно много, потому что у нее будет болеть животик.

– И чем ты питаешься вообще? – он с интересом склонил голову почти сочувственно на меня глядя.

– Каши себе варю, крупы разные, супчики – короче все те блюда, которые раньше мне было лень готовить.

– Я бы свихнулся наверно, – он вздохнул, к столу подошла официантка и мы принялись делать заказ. Паша взял отбивную с овощами на гриле, а я цезарь с курицей и пирожное. Сто лет сладкого не ела, но так хотелось.

– А ты, – поправила цветные бусики, которые дочь увлеченно жевала и, прицепив их к ручке переноски, продолжила. – Как жил все это время?

Пашка как-то разом подобрался, ленивая грация растворилась и уступила место напряженности. В позе, во взгляде, в интонации его красивого голоса теперь сквозила серьезность. Зря, наверно, я затронула эту тему.

– Ничего особенного. С утра до вечера пялился на сопки, плавился от жары, подыхал от скуки.

Не думаю, что все так просто, но раз он не хочет об этом говорить, предпочла не продолжать.

– Саша, кстати передавала тебе привет, – сменила тему, заметив, что Паша на глазах из напряженного превратился в спокойного. – Гера пролечился в клинике и с тех пор больше не пил. Устроился на работу в местную котельную, и у них, кажется, все наладилось… Это ведь ты помог с клиникой? – спросила, уже зная ответ, и Суворов задумчиво улыбнулся и промолчал.

– Я звонила тебе, чтобы поблагодарить, но телефон был отключен… – черт, зачем я вообще эту тему подняла. Сейчас Паша решит, что я упрекаю его, а это не так. Или так?

– Я сменил номер, – ответил бесхитростно, и я опустила взгляд в салат, который принесла официантка.

Минут десять за столом царила тишина, мы ели, Кариша мирно брякала игрушкой, а потом Паша вдруг спросил.

– Пищейко тебя не обижал? – его голос был напряжен, и я не сразу сообразила, о чем он. Отвыкла называть Иваныча по фамилии…

– Нет, он не позволял себе рук распускать… До сегодняшнего дня. Обычно дальше разговоров и цветов дело не заходило.

– А другие позволяли? – спросил с нажимом, и мой аппетит пропал.

Отложила вилку, и Паша испытующе на меня смотрел, все еще ожидая ответа.

– Доедай, мы с Кариной подождем тебя на улице, здесь душно! – выпрямилась, собираясь подняться и взять дочь, но Паша выстрелил рукой и нежно, но настойчиво сжал мое запястье, глядя на меня извиняющимся взглядом.

– Я спросил не для того, чтобы тебя обидеть, – заговорил негромко.

– А для чего? Чтобы узнать сколько у меня было мужиков, Паш? Нисколько. Ноль. Никого у меня не было, ясно? Теперь я могу идти?

– Нет, – безапелляционность его ответа взбесила еще больше.

– Что еще?

– Доешь, – проговорил мягко, и я вздохнула, понимая, что сорвалась на ровном месте. Давно такой раздражительной не была.

Доели в молчании.

Вышли из ресторана и решили прогуляться до моего дома, он совсем рядом.

Время близилось к ночи, и мы вошли в квартиру, но вопреки моим ожиданиям, Суворов разулся и занес люльку в гостиную.

– Ты же будешь ее купать? Я бы хотел помочь… – его желание стать хорошим отцом было таким трогательным, что я даже забыла о разговоре в ресторане.

– Да, конечно, можешь остаться…

Прошла в ванную и поставила ванночку набираться. Паша переложил Каришу на матрасик и лег с ней рядом, разглядывая игрушечки, висевшие на подлокотнике дивана. А я сходила в спальню и переоделась в домашнюю сорочку, накинула на плечи халатик и разобрала постель. Мягкий свет ночника озарял спальню, делая обстановку интимной, разобранная постель манила улечься в нее и забыться. Достала памперс и присыпку, положила на край кровати и вернулась в ванную, выключая воду.

– Идемте купаться? – спросила, опираясь на дверной косяк в гостиной и Паша поднял голову и окинул меня быстрым взглядом, в котором мелькнуло что-то неподдающееся объяснению.

– Идем, Карин? – Паша посмотрел на дочь, и я подошла к ним и сев на пол, сняла с доченьки легкий боди и памперс, оставляя ее голышом. Кивнула Паше, и он поднял малышку и понес в ванную, а я встала и направилась следом.

Суворов шагнул на белый кафель и замер, а я не сразу поняв в чем дело легонько подтолкнула его в поясницу, но он не сдвинулся с места.

– Журавлёва…

– Что такое? Что… – договорить не успела, глянула на пол и заметила под ногами Паши коричневую лужицу. – Карина!

С упреком произнесла и обошла Пашку, глядя на его одежду, которая была безнадежно испорчена какашками дочери. Футболка, джинсы, носки – все пострадало.

– Поздравляю, Суворов. Ты официально прокачан!

Пашка скривился, а я забрала у него довольную доченьку и ополоснув ее под душем уложила в ванночку на горку.

– Раздевайся, я закину в стирку твою одежду.

Паша сидел в ванной с Кариной, а я забросила стирку в машинку и выбрала режим. В такие моменты я очень пожалела, что у меня нет огромного халата или мужской футболки и шорт. Суворов был в трусах.

И лучше бы я не видела его в таком виде, потому что теперь даже с трудом удавалось унять румянец на щеках, появившийся с тех пор, как он разделся. Пришлось приглушить свет, оставив в кухне подсветку у шкафчиков и лампочку в ванной. Только бы не выдавать эмоций.

Кариша плескалась, я слышала ее довольный визг, и пашкино негромкое бормотание, и не спешила к ним. Не хотелось нарушать идиллию, поэтому сидела на кухне. Налила себе чаю и с удовольствием выпила.

Около двадцати минут доченька купалась. Я глянула на часы и охнула, уже давно пора кормить ее и укладывать. Отставила пустую чашку в раковину, глянула на таймер на машинке. Осталось около двадцати минут стирки. Вещи не высохнут быстро, даже если гладить их утюгом. Пашке придется остаться.

Заглянула в ванную, Паша повернулся, будто почувствовал мое присутствие. На нем сейчас были лишь светло серые боксеры с белой оторочкой швов, часы на левой руке и та самая цепочка. Я отвела взгляд.

– Я постелю тебе в гостиной.

Он не стал спорить и благодарно кивнул.

Я достала из шкафа комплект постельного, запасную подушку и унесла все это в комнату. Не стала вдевать одеяло в пододеяльник, решила, что для него слишком жарко, и оставила одну простынь.

После прошла в ванную и достала Карину из ванночки, кутая в полотенце.

Надела дочери памперс на ночь и уложила на постель, малышка без труда потянула лиф моей сорочки и начала кушать, а я положила руку под голову и прикрыла глаза. Слышала, что Суворов вышел в гостиную и кому-то набрал, негромко разговаривая по телефону. Слышала, что он включил плазму, но слов диктора было не разобрать, он убавил звук.

Карина наелась и уснула, а я, наслаждаясь от привычного облегчения в груди, поправила сорочку и затянула полы халата.

Десять вечера. Сна ни в одном глазу.

Выключила светильник, прикрыла дочь одеялком и вышла из спальни, собираясь навести в ванной порядок, но меня ждал сюрприз. Паша уже вылил ванночку, в которой купалась Карина и, перевернув ее, прислонил к краю большой ванны изнутри. Резиновые игрушечки были разложены на полочку, горка убрана под ванну. Мне осталось лишь похлопать ресницами и выйти из ванной. Суворов сидел в кресле и смотрел телек.

– Спасибо, что навел порядок.

Произнесла робко и тут же перевела взгляд на плазму, чтобы не глазеть. Паша пожал плечами и отмахнулся.

– Будешь смотреть фильм? – он взял пульт и собрался перелистнуть рекламу, но я отрицательно мотнула головой.

– Спать хочется, пойду лучше лягу. Доброй ночи…

Нагло соврала, развернулась и заставила себя уйти в спальню, чтобы не сидеть с ним одной комнате в такой опасной близости.

Легла в постель рядом с дочерью.

Пролежала с открытыми глазами около часа. С ума наверно схожу… Слышала, как Паша выключил телевизор. Слышала, как улегся, скрипнул диван.

Еще пол часа пролежала без сна и уже злясь на неизвестно откуда взявшуюся бессонницу поднялась и прошла в кухню, чтобы налить себе воды. Вздрогнула, когда заметила в темноте силуэт.

Пашка повернулся ко мне, в его руке блеснул стакан.

– Не спится? – спросил негромко, и я кивнула и ощутила, как тяжелеет в груди, и комом давит в горло. Внутренности свело от волнения, и я сглотнула и прошла к шкафу, чтобы достать стакан. Мысленно пожалела, что забыла надеть халат, даже о нем не вспомнив. А серо-розовая сорочка такая тонкая, что можно разглядеть черные трусики под ней.

Потянулась к верхней полке, Пашка опередил и достал стакан, подавая мне в руку. Наши пальцы соприкоснулись, и по телу прошла дрожь.

– Душно дома, надо открыть балкон… – произнесла машинально, только бы не молчать, и Суворов улыбнулся, будто читая мои мысли. Налила воды из кувшина, она оказалась теплой до невозможности. Поморщилась.

Поставила стакан на стол, повернулась, чтобы уйти, и наткнулась на голую грудь Пашки.

Он машинально опустил кисть на мою талию, но, когда я отпрянула руки не убрал. Сердце ошиблось на удар.

– Паш… – его имя сорвалось с моих губ с ноткой предостережения и паники, и чтобы вернуть себе иллюзию безопасности, я уперлась рукой в его голую грудь и подняла взгляд. – Паш…

Он тяжело дышал, его сердце под моей ладонью бесилось, а глаза… Черные глаза были такими пугающе манящими, что невозможно отвести взгляд. На это просто нет сил.

– Паш… – ощутила, как потянул на себя, хотела воспротивиться, но и на это не было сил, позволила увлечь себя в объятия и окаменела в них. Тело бесновалось, изнутри рвал шквал эмоций, но снаружи была нежная гладь, словно море в штиль.

– Тише, Журавлёва… Тише.

Его руки обжигали кожу между лопатками и на пояснице. Грудь оставляла на теле огненный след, а дыхание щекотало висок, и я не могла сделать вдох. Было страшно, что не выдержу и просто сойду с ума.

– Паш…

– Тише.

Одна его рука заскользила по голой спине вверх, коснулась шеи под россыпью волос, зарылась в пряди, пальцы легли на затылок.

Суворов рвано выдохнул, медленно повернулся и коснулся моего лба губами. Замер.

Я попыталась сглотнуть, но ком в горле помешал. Жар его тела ощущался так отчетливо, будто мы голые. Руки по-собственнически сжимали, а губы были горячими и сухими.

Мне до безумия захотелось коснуться их, и я отстранилась и подняла голову, безотчетно скользя руками к шее Пашки. Он считал все без труда, и на его лице отразилась мука, будто ему больно сейчас. Медленно, убийственно неспешно Суворов склонился и замер у самых губ, и я ощутила, как он облизал свои. А потом заговорил.

– Журавлёва, – его голос сел и пришлось прокашляться. Сейчас же иди в свою спальню и закрой дверь. Защелкни замок. И даже если я буду умолять тебя, не открывай. Не открывай, родная, сжалься над нами.

Мое дыхание перехватило, и я широко распахнула глаза.

– Иначе я за себя не ручаюсь. Ты сейчас водишь меня по тонкой грани, дразнишь собой, а я слово дал. Не играй с огнем. Он спалит нас к чертям.

А потом его руки опустились, и я выскользнула из его объятий и рванула в спальню как велел. Забежала, захлопнула дверь, прижалась к ней спиной, тяжело дыша.

В эту ночь я плохо спала.

Не уверена, спал ли Суворов, но утром легонько постучал в комнату и объявил, что уезжает. Еще не было и шести часов.

Не знаю, высохла ли его одежда. Не знаю, как он провел эту ночь, но, когда я рискнула покинуть пределы комнаты, его в квартире уже не было. Лишь тонкий аромат одеколона напоминал о мужском присутствии в моей гостиной, но и он рассеялся с наступлением утра…