Глава 8
Очередное утро.
Лежу в постели и отрешенно смотрю в потолок, размышляя о своем тяжком существовании. Не жизни, а именно существовании. Потому что иначе весь этот бред не назовешь.
Может, я действительно давно того? Сбрендила? А что, очень похоже! Может, я все так же в Москве, на квартире у Вадима. Мне не удалось от него сбежать, и он пустил меня по кругу? Друзей у него много, замучаешься подкладывать. Так, может, именно этим он активно и занялся, а я тронулось умом, пытаясь скрыться от реальности?
А что? Я даже не против. Так будет хоть какое-то объяснение всему происходящему.
Или он сдал меня куда-нибудь в лечебницу.
Хм, тоже логично. Лежу где-нибудь в клинике, привязанная к койке, обколотая, ловлю глюки про туманных мужиков, увлеченно трахающих в различных обличьях.
А может и не в клинике. Может, накурилась дряни какой-то, или напилась (кто-то же прикончил этот несчастный ликер), и дрейфую в пьяном угаре. Точно! Обдолбалась вусмерть, вот и все! И кто-нибудь потрахивает мою бессознательную тушку, пользуясь случаем. И нет тут никаких тайных тайностей и странных странностей.
От таких предположений передергивает. Фу-у-у-у.
Нечаянно задеваю ладонью по одеялу и морщусь от боли.
Порез, неглубокий неровный, и в памяти всплывает подземелье. Узник, бьющийся в цепях, и я, как блаженная, со склянкой к нему иду. Проклятье! На хрена я эту цепь сломала? Почему не остановилась?
Там теперь всего две цепи! Две!
Так может этого он от меня и добивается? Специально мне нервы мотал, чтобы столкнуть туда, в это подземелье. К узнику. И теперь хочет, чтобы я его освободила? Мурашки по коже бегут от воспоминаний о том, как бесновалось это туманное нечто.
Ага. Я его освобожу, а он меня в благодарность прямо там в подвале и придушит! Прямо вот этими самыми оборванными цепями.
Так! Стоп! Я же решила уже, что у меня шизофрения, бред и пьяный угар. Какие на фиг подземелья? Какие узники? Это все выдумка!
Да, точно! Выдумка! Никто меня тут не ждал, и никто не вынуждает освобождать из заточения призрачного типа, мастерски играющего на нервах.
Сердито фыркнув, легла на бок, натянула на себя одеяло, так что только нос снаружи остался. Все, я спать! С меня хватит! Может, получится проспаться и придти в себя? Хотя глупо на такой исход рассчитывать – у меня все не слава Богу.
Резкий стук в дверь заставляет подскочить на кровати, испуганно натянув на себя край одеяла.
– Да? – спрашиваю осторожно.
– Вставай, соня, – в комнату врывается Аринка, и плюхается рядом со мной на кровать.
Ага, вошла ко мне. Значит настоящая. Нечисть в мою комнату проникнуть не может. Кстати, интересно почему?
– Ну, что? – смотрит на меня сияющими глазами, полными неподдельного интереса.
– Что? – хмуро переспрашиваю. Настроения миндальничать нет. Я сегодня злая. И на себя, и на этот дом, и на сестру. На весь белый свет, в общем. Меня все неимоверно бесит, раздражает.
– Как вчера все прошло?
Мимо прошло! Потому что я даже не понимаю, о чем речь.
– Что именно? – уточняю на всякий случай. Вдруг ее интересует мой прыжок с крыши, падение с невероятной высоты и забег по подземелью с вонючим пузырьком в руке. Ну, а что? Всякое бывает.
– Как что??? Первый рабочий день, конечно!
Да-а-а-а? О-о-о-о-очень интересно. То есть я, оказывается, еще и на работу хожу в минуты своего беспамятства. Блеск! Просто блеск!
– Отлично! – выдаю с наигранным восторгом и показываю большой палец, – просто шикарно. Давно об этом мечтала! Вот прямо то, что надо!
Она обескуражено смотрит на меня, пытаясь понять, шучу или нет.
Можешь не смотреть, Риш, я сегодня сама на себя не похожа.
Она что-то там вещает, а я пропускаю ее слова мимо ушей, напряженно всматриваясь в дверной проем.
Сестра, ворвавшись в комнату, оставила дверь настежь распахнутой, открывая путь ему.
Ясно вижу, как со стороны лестницы показываются первые клубы тумана, белыми щупальцами ползущие в сторону двери.
Явился! И впервые с начала всей этой чертовщины испытываю нечто отличное от страха. Я испытываю злость. Настоящую, безудержную, от которой даже дыхание перехватывает.
Арина без умолка болтает, я ей невпопад отвечаю, не отрываясь, наблюдая за тем, что происходит за дверью.
Туман скопился у порога и медленно потек вверх, стелясь, словно по стеклу.
Он не может проникнуть внутрь! Не может! Несмотря на то, что дверь открыта.
Этот чертов туман не может до меня добраться! Что? Не только у меня есть призрачные стены, способные оградить перемещение? Испытывают просто непередаваемое злорадное удовлетворение. Не все тебе ходить в победителях!
Ощупав поверхность, он отступает. Туман распадается на мелкие клочья и исчезает, словно его и не было.
– Диан, ты меня вообще слушаешь?! – недовольно ворчит Риша.
– А? Что? – перевожу на нее недоумевающий взгляд.
– Блин, я тебе про свадьбу предстоящую рассказываю, а ты в облаках витаешь! – с обидой в голосе отвечает сестра.
– Извини, Риш. Это от зависти. Сама мечтаю о таком счастье.
Ага, мужик периодически потрахивающий твою кровную родственницу – то еще сокровище.
Не могу сдержать иронии. Сегодня желчь из меня так и прет. Потому что устала бояться. Внутри что-то перегорело, сломалось. Довел он меня до такого состояния, что уже все равно, что не хочется убегать.
Я вот одного не могу понять. Какого хрена он ко мне привязался, а? Что ему от меня надо? И почему именно от меня? Сестра вон живет всю жизнь в этом доме и ничего странного не замечает. Все у нее хорошо и нарядно, а меня извел, то такой степени, что жизнь не мила.
Может спросить у него? Выйти и узнать какого лешего ему надо?
С сомнением смотрю на дверь, а в голове шальная мысль. Почему бы и нет? Вот возьму и спрошу!
– Пойдем завтракать! – вскакиваю на ноги так быстро, что Аринка шарахается в сторону, едва не свалившись на пол.
– Завтракать? – удивленно спрашивает она.
– Да… Или обедать… Или что там у нас сейчас по расписанию, – ворчу, торопливо переодеваюсь, рывками стянув с себя ночную рубашку и запаковываясь в домашний костюмчик, – идем!
Не задумываюсь, выхожу из комнаты, а сестра идет следом, что-то ворча о странности некоторых особ. Пусть ворчит. Мне все равно.
Спустившись на первый пролет лестницы, подозрительно оглядываюсь – все еще следует за мной. Иду дальше. На первом этаже снова взгляд через плечо. Тут еще сестрица, причем во вменяемом состоянии – прыгает по ступенькам, напевает под нос песенку.
Целенаправленно иду на кухню, потому что действительно хочу есть. Просто чертовски голодна. По ходу движения заглядываю в гостиную – тишина, приглядываюсь к коридору – ничего.
Притих, не показывается. Но кожей чувствую, что наблюдает. Здесь мерзавец.
Завтракаю молча, сосредоточенно пережевывая бутерброды и заставляя себя невпопад кивать на словоизлияния сестры. Сегодня мне хочется тишины, молчания. Но ее словно прорвало. Без остановки болтает обо всем на свете. Про работу, про свадьбу, про Андрея, про то, как мы здорово ходили с друзьями в клуб (!), про наш с ней поход на речку (!!!), про то, как мне повезло, что на меня посматривает какой-то там Антон (бл*дь, кто это вообще такой и на хрен он на меня поглядывает???)
В общем, в какой-то момент терпение заканчивается, и прерываю ее на полуслове:
– Извини, сейчас вернусь! – поднявшись из-за стола, иду к выходу, распахиваю дверь и тяну руку вперед, натыкаясь пальцами на невидимую преграду.
Ага. Здесь окаянная. На месте! Чему-то удовлетворенно кивнув, возвращаюсь на кухню, к сестре. Только ее нет.
Не смотря на решимость получить хоть какие-то ответы, сердце все-таки спотыкается. Оно или не оно? Началось или нет?
– Арина? – зову громко, во весь голос, тут же напряженно вслушиваясь.
В ответ тишина.
– Арина! – еще громче, раздраженнее, – ты где?
Опять исчезла или просто ушла к себе?
Некоторое время стою, молча, впитывая звенящую тишину пугающего дома. Черт, знать бы наверняка, где я? Просто дома, или в очередном бредовом потоке?
– Риш! – гаркнула во весь голос, – ты ушла что ли?
Иду в гостиную, в кабинет, в ее комнату – никого.
Значит, опять началось, да? Или нет?
Сбегаю по лестнице вниз, с некоторой долей опаски преодолевая последнюю ступеньку. Шаг и я на первом этаже. Никаких бесконечных лестниц. Облегченно выдохнув, иду дальше, думая о том, какой он изобретательный. Не повторяется, каждый раз новые спецэффекты, новый способ свести меня с ума.
Проходя мимо гостиной, замечаю сестру, и впервые за все время не рада ее видеть, потому что уже собралась духом, настроилась на встречу со своим кошмаром:
– Ты здесь? – требовательно спрашиваю у Арины.
– Где мне еще быть? – удивленно смотрит на меня, оторвавшись от любимого журнала.
– Не знаю! – фыркаю и иду дальше на кухню. Доедать свои бутерброды. Только на столе чисто. Нет ни еды, ни моей кружки, ничего.
Блин! Бегом к холодильнику, распахиваю его и торопливо ем, запихивая в рот все, что придется: кусок сыра, яблоко, открываю бутылку питьевого йогурта.
За этим занятием она меня и ловит:
– Диан, ты ли это? На ночь глядя, объесться собралась?
– На ночь глядя? – бросаю взгляд на окно. Так и есть, темень адская, звезды на небе сияют.
Я же только встала, только позавтракала! Вернее, еще завтракаю! Какая, к чертовой бабушке ночь? Верните мне мой день! Все! С меня хватит! Достал!
Торопливо прожевав все, что успела набить в рот, бегу с кухни, не обращая внимания на изумленный взгляд сестры
– Где ты? – требовательно кричу, осматриваясь по сторонам.
– Я тут, – испуганно отвечает Риша, подходя ко мне со спины, – ты чего шумишь?
– Я не тебя спрашиваю, – огрызаюсь, отмахиваясь от нее.
– А, кого? – еще испуганнее спрашивает она, тревожно оглядываясь по сторонам.
Кого, Кого… Понятия не имею! Но знаю, что он где-то здесь, рядом. Наблюдает! И у меня к нему накопилась чертова кипа вопросов, на которые пора получать ответы.
– Не важно!
– Диана! – строго произносит Арина, – ты меня пугаешь!
– Прости, Риш. Сегодня был очень тяжелый день, поэтому я не в духе. Не принимай на свой счет, хорошо? – все-таки извиняюсь перед ней, понимая, что она ни в чем не виновата, и моих нападок не заслуживает.
Сестра как-то растерянно замолкает, и я наблюдаю, как с ее лица исчезают любые эмоции, взгляд стекленеет. Она смотрит будто сквозь меня, потом улыбается каким-то своим мыслям и идет прочь, как ни в чем не бывало.
О, Боже, дай мне сил!
***
– Арина! – зову ее не для того, чтобы вернуть назад, а с целью убедиться – она меня не слышит.
Не оборачивается на мой зов, просто удаляется. Зачем-то иду следом за ней, чувствуя, как надрывно бухает сердце в груди. Балансирую на грани между страхом и решимостью получить ответы. Пусть сестра уходит, мне так даже спокойнее. Мне не страшно остаться одной, но мысленно прошу только об одном: только бы не начались бешенные, безумные движения. Этого мне не вынести, сдамся и опять сбегу.
Арина доходит до середины коридора и потом истончается, растворяется в воздухе, исчезает.
Эх, ты ж ё-моё…
Стою, смотрю на то место, где секунду назад была она и не могу пошевелиться. Страшно. Как бы я не храбрилась, не хорохорилась, мне страшно. И я очень устала от этого страха. Больше не хочу.
Резко выдохнув, на миг зажмуриваюсь, сжимаю кулаки, резко вдыхаю, чувствуя, как легкие покалывает, распирает изнутри, и снова громко спрашиваю:
– Где ты???
Из гостиной доносится легкий шелест, будто кто-то листает страницы книги. Безобидный звук, но у меня от него дыбом волосы встают, и не только на голове. Делаю шаг назад, и еще один, бросая беспомощный взгляд в сторону лестницы и еле сдерживаясь, чтобы не убежать. Нельзя! Я хочу знать, что происходит! Какого черта ему от меня нужно и сколько это будет продолжаться.
Вытирая вспотевшие ладошки, собираюсь духом и иду туда, откуда доносятся непонятные звуки.
В комнате никого нет. На журнальном столике лежит раскрытая книга, оставленная сестрой. Тихо, спокойно, никто ничем не шелестит, но это спокойствие меня больше не обманет. Я его чувствую. У него такой взгляд, что пробивает насквозь. И сейчас, в данный конкретный момент, он на меня смотрит. Пристально разглядывает, не отрываясь.
Остановилась в центре, подобралась, выпрямила спину, расправила плечи и, гордо вскинув подбородок, произнесла:
– Я знаю, что ты тут!
В ответ тишина. На миг чувствую себя дурой, разговаривающей с воздухом в пустой комнате, но только на миг. Я знаю, что здесь не пусто! Знаю, что кроме меня тут еще кто-то есть. Он! Чертов потусторонний маньяк, родом из моих кошмарных снов.
– Покажись! – громко кричу, требуя.
С минуту ничего не происходит, а потом в углах помещения начинают появляться белые струйки тумана. Скользят по стенам, с каждой секундой набирая цвет, интенсивность. И уже кажется, что повсюду припрятаны брикеты углеродного диоксида, и они дымятся, парят, наполняя пространство белыми клубами.
С периметра комнаты, из углов в мою сторону стягивает молочно-белое марево, стелется по полу густым ковром, неумолимо приближаясь ко мне.
Колени трясутся, как у зайца. Проклятье! Позвала, называется!
Отступаю на несколько неуверенных крошечных шагов, когда к пальцам босой ноги прикасаются туманные щупальца.
Ой-ой-ой, мама! Мамочка! Надо бежать отсюда!
Туман клубится все быстрее, образуя вокруг меня вихрь, отсекая пути отступления. Внутри меня тоже все клубится в бешеном хороводе, заходится в диком ужасе. Но я справляюсь, удерживаюсь на месте, не делая попыток сбежать. Хватит, набегалась! Тем более если побегу – он ринется следом. Хищник всегда преследует трусливую жертву, а я устала быть жертвой.
Комната теряет свои очертания, в белесой мгле уже ничего не разобрать. Стою, потерянная, и молюсь только об одном – не потерять сознание. В этот раз спасительная тьма мне не нужна. Мне нужны ответы. Хоть какие-нибудь. Хоть крупица здравого смысла во всем происходящем.
Неожиданно наваливается тишина. Внезапная, глухая, давящая, как в вакууме.
А потом… Потом холодным воздухом по плечам, приходит ощущение того, что он здесь, прямо за моей спиной. Еле сглотнув, горячий ком, вставший поперек горла, медленно оборачиваюсь.
В последний миг удается сдержать крик, когда вижу его. Темный, живой туман, прорисовывающийся в молочно-белом мареве. Он пульсирует, обретает очертания, из сумрачного размытого пятна проступает высокая фигура. Мужская, высокая, широкоплечая.
Туман бледнеет, все больше выдавая контуры того, кому принадлежит.
Вижу черты его лица, глаза. Серые, под стать самому туману, проницательные, кажется, что смотрят вглубь, проникая под внешнюю оболочку.
Хочется укрыться, спрятаться от него, но не могу даже пошевелиться. Смотрю на него, глупо открыв рот.
Когда шла за ответами, звала его, в голове, где-то на задворках билась мысль, что все это бред больного воображения. Звала, но не верила, что появится.
И вот он передо мной, а я не знаю, что делать, что спрашивать.
Ураган из белой мглы успокаивается. Теперь вижу его довольно отчетливо, по контуру тела, будто испаряясь с его поверхности, стелются белые клубы тумана.
Голова, верхняя часть туловища меньше покрыты им, зато ноги практически утопают в клубах. Так что толком и не рассмотреть. Он в черной одежде. На плече проступает темная татуировка. Что-то абстрактное, замысловатый узор. Однажды, я ее уже видела. Она появлялась на руке у Андрея.
Выдыхаю, только тут осознав, что все это время задерживала дыхание, и легкие уже жжет от недостатка кислорода. Рассматриваю его во все глаза.
Хороший такой мужик, качественный. Высокий, плечистый. Не скажу, что здоровенный, как Ришкин Андрей-гора мышц. У этого все в меру. По тому, как стоит, как держится – видно, что сильный. На каком-то подсознательном уровне эту силу улавливаешь, впитываешь, а еще от него идет уверенность. В себе, в своих действиях, в своей правоте. Это бесит, выводит из себя. Но я по-прежнему стою перед ним, не скрываясь, рассматриваю. Причем одолевает такое чувство, будто он снисходительно позволяет это сделать. Молча, ждет, когда налюбуюсь.
Черт. Внутри смущение поднимается, оттого что впервые вижу того, с кем неоднократно занималась сексом. Странное чувство, так и хочется протянуть "так вот ты какой", но молчу. Во рту пересохло, я вообще, похоже, забыла, как своим голосом пользоваться.
Вскинув голову, смотрю ему в глаза.
Жуткие, и в то же время невероятные.
Там одновременно плещется бездонный океан, раскидывает щупальца непроглядный мрак и давит свои превосходствам древняя Вселенная.
Даже дышать перестаю под этим взглядом, ощущая себя маленькой, чуть ли не ребенком.
Древний. Несмотря на то, что выглядит как мужчина в рассвете сил, он – древний. Я даже боюсь предположить, сколько ему на самом деле лет.
Моя решимость поговорить, задать животрепещущие вопросы существенно поубавилась.
Как тут спрашивать, когда стоишь по стойке смирно и боишься шелохнуться под этим тяжелым, как бетонная плита взглядом?
Что ему от меня надо? ЕМУ! От такой девчонки, как я? Если захочет – раздавит, как муху. Знаю, что ему это по силам.
Понимаю, что он меня использует. Для чего?
Мозг, затуманенный постоянным страхом, постепенно оживает, сбрасывая привычное оцепенение. Со скрипом шестеренки в голове начинать вращаться, анализируя все, что происходило.
В памяти всплывает наше первое тесное общение в бане, когда он, используя удачно подвернувшегося под руку парня сестры, тщательно промассировал, совсем не там, где планировалось изначально. Второй раз на кухне прямо в присутствии обезумевшей сестры. Опять в образе Андрея, но точно помню, как на руке проступало загадочное тату, то самое, что вижу сейчас. Третий раз – он прозрачен, невидим, но уже может ко мне прикасаться. Сам, без чьей-либо оболочки. Теперь вот стоит почти настоящий, реальный. Руки чешутся, чтобы прикоснуться, проверить свои догадки. Убедиться в том, что стал осязаемым. Конечно, не делаю этого. Ни при каких условиях, ни за какие сокровища мира, я к нему добровольно не прикоснусь. Но факт остается фактом – он становится материальным, все больше набирается сил, с каждым разом, как мы…
– Ты проявляешься? – вопрос все-таки срывается с дрожащих губ.
Не особо рассчитываю на ответ, но все же получаю его:
– Да.
От этого голоса искры вдоль позвоночника бегут, теряясь где-то в волосах на затылке.
Просто «да». Мне чертовски малого этого ответа, я хочу знать, что происходит, поэтому твердо, стараясь не дребезжать осевшим голосом, спрашиваю:
– Как?
– Твоя заслуга, – бесстыдный взгляд опускается ниже, проходя горячей волной по шее, ныряя в вырез платья.
Сердце делает кульбит в груди, подскакивает до самого горла, а потом падает вниз. Он действительно использует меня, применяет по назначению, чтобы обрести нормальную форму. Я – гребаный проявитель, для этого призрачного тумана.
Использует, открыто в этом признаваясь, не стесняясь, не жалея, не сомневаясь.
Чего ему, собственно говоря, скрываться? Можно подумать, кто-то накажет, поставит в угол и не даст сладкого.
Плевать он хотел на все с высокой колокольни, в том числе и на мои жалкие «хочу – не хочу». Ему никто не указ…
На душе муторно, погано. Лучше ничего не знать и теряться в догадках, чем такая правда. Хотя, на что я надеялась?
На то, что во всем происходящем был хоть какой-то смысл? Так он и был! Для него! Всегда только для него!
Отступаю на шаг, обхватив себя руками, внезапно замерзнув как в пасмурный осенний день. Ощущаю себя грязной, испоганенной. Как никогда до этого хочется залезть под горячий душ и тереть себя мочалкой, до крови, до содранной кожи, лишь бы избавиться от этого ощущения.
Он просто наблюдает за мной. Не проявляя ни интереса, ни участия, ни агрессии. Ничего. Просто смотрит, продираясь взглядом под кожу, проникая в душу, в ее самые сокровенные тайники, куда раньше не было доступа никому.
***
Желание задавать дальнейшие вопросы сошло на нет, оставив после себя неприятное томление в груди. Да и не знаю, что толком спросить. Вернее знаю, но он не ответит. Не тот он… человек, чтобы объяснять, да по полочкам раскладывать.
Не исчезает, по-прежнему рядом, по-прежнему безотрывно смотрит. Одолевает чувство, будто ждет от меня чего-то, каких-то конкретных вопросов, определенных действий.
Мне не хочется гадать чего именно, меня это мало волнует, и угождать ему не собираюсь. Я его ненавижу, до дрожи в руках, до сдавленного крика, рвущегося из горла, до леденящей пустыни в сердце.
Взгляд дымчатых глаз меняется, становится цепким. Почувствовал? Понял, о чем думаю?
Все равно. Страх перед ним отступил на задний план, став не таким всепоглощающим, удушающим, жестоким.
– Ты можешь стать человеком? – все-таки задаю еще один вопрос. Насущный, который меня чрезмерно волнует. Он ведь не отстанет, пока не добьется своей цели. Ему плевать, ненавижу я его или нет. На все плевать. Если хочет окончательно проявиться, и для этого нужна близость со мной, то его ничто не остановит.
– Я не человек, – его ответ ожидаем, но все равно, как ком снега за шиворот. Передергивает так, что это видно со стороны, сердце замирает, покрывается ледяной коркой.
Еще отступаю. Пячусь от него, не сводя подозрительного взгляда.
– Кто ты?
Молчит, лениво поведя бровью, не собираясь отвечать. Чувствую себя жалкой, убогой.
Он давит, своим взглядом, своим присутствием, своей энергией. Просто давит. Возможно, даже не со зла, а просто потому, что он такой, какой есть. Ему ничего не стоит позаимствовать чужое тело, для удовлетворения потребностей, мучить, пугая до полусмерти, держать взаперти. Чудовище.
– Ты можешь стать полностью материальным?
В этот раз получаю снисходительный кивок.
– Когда?
«Когда затрахаешь меня до смерти?» – ядовито спрашиваю про себя, естественно не осмелившись произнести такое вслух.
– Когда ты меня полюбишь.
Удивленно смотрю, пытаясь понять, не шутит ли.
Нет. Никаких шуток, он предельно серьезен и не сомневается в своих словах.
– Никогда! – выплевываю зло.
– Раньше, чем ты думаешь, – снова уверенное снисхождение, от которого яд по венам бежит.
Ненавижу! До одури! О чем он вообще думает, говоря такие несуразные вещи? Что у него на уме???
– Зачем ты все это делаешь? Что тебе надо от меня?
– Разве не понятно?
– Нет! Слышишь? – начинает трясти, – мне ни черта не понятно! Держишь меня в этом доме, пугаешь, окуная с головой в кошмар! Зачем все это? Ты можешь мне сказать? Только ради получения своего драгоценного тела?
– Нет.
– Тогда зачем???
– Ты и сама все знаешь.
Боже, до чего же он отвратительно спокоен!
– Ни хрена я не знаю!
Он жмет плечами и разворачивается к выходу.
– Куда ты? – в голосе истерика. Я так ничего и не узнала.
– Ты хотела на меня посмотреть – я дал тебе эту возможность.
– Я хотела получить ответы!
– Но, тем не менее, не задала ни одного правильного вопроса.
Он сводит меня с ума. Своим отстраненным пренебрежением. Взглядом, типа, тебе деточка еще учиться и учиться, приходи, кода подрастешь и поумнеешь.
Ненавижу! Ненавижу!!!
Смотрю, как он удаляется. Сжимаю кулаки до такой степени, что ногти до крови впиваются в ладони.
– Ты хочешь, чтобы я тебя освободила, да? Из подземелья? Разбила твои цепи? Ты ведь поэтому такой … туманный, да? И дом этот не можешь покинуть по этой же причине?
К этому моменту он уже в дверях. Останавливается и медленно оборачивается, прожигая взглядом. Похоже, я его смогла разозлить.
– Так вот, не будет этого! Слышишь? Не будет! – цежу сквозь зубы, – так и останешься там! Прикованный к стенам! В этом темном, вонючем подвале! Там тебе и место!
Мгновение, и он исчезает, белым клубом тумана опадая на пол.
Охаю, глядя на то место, где совсем недавно стоял мой мучитель.
Все, ушел? Рассердился? Обиделся? Или…
Или сейчас опять начнется какой-нибудь ад?
Осторожно делаю шаг назад, и замираю, упираясь спиной в него, бесшумно появившегося сзади.
Замерла, боясь даже моргать, чувствуя, что еще миг и сердце вырвется из груди, пробив в ней огромную дыру.
В прошлый раз я не могла сама к нему прикасаться – руки сжимали пустоту. Теперь могу, чувствую его абсолютно отчетливо. Он настоящий.
Отскочив в сторону, резво развернулась к нему лицом. В серых глазах клубится мгла, грозовые тучи. Мои слова ему не понравились.
Протянув руку, крепкими пальцами хватает за подбородок, не давая отвернуться, вынуждая смотреть в глаза. Склонился ниже, почти вплотную приблизившись к моему лицу. Меня словно парализовало. Нет сил сопротивляться, вырываться. Просто стою и смотрю на него, как удав на кролика.
– Жаль огорчать, но ты это уже почти сделала. Почти разбила цепи.
– Их там еще две!
– Ненадолго.
Он так убежденно это произносит, что я ему верю. Безоговорочно. Ощущая себя беспомощной, как никогда до этого.
– И что будет, когда оковы спадут? Что? Ты уйдешь, оставив меня в покое? Исчезнешь из моей жизни?
В этот раз легкая улыбка касается уголков его губ.
Почти любовно проводит кончиками пальцев по скуле, очерчивает овал лица, и, склонившись еще ниже, практически на самое ухо произносит:
– Никогда.
Дергаюсь, словно от удара. Это слово прожигает насквозь. Рушит надежду, ломает самообладание. Никогда. Вот так просто. Не подлежит обжалованию.
Его лицо так близко. Мерцающий взгляд скользит по коже, заглядывает внутрь, под защитный панцирь. Видит насквозь, читая меня между строк.
Я смотрю в ответ. Практически не мигая. Не пытаясь спрятаться, скрыть эмоции, что раздираю изнутри. Пусть видит! Пусть знает, как сильно я его ненавижу!
Улыбается, с сарказмом. Потом, хмыкнув, отпускает, и еще раз смерив холодным взглядом, просто исчезает, оставив в гордом одиночестве.
Стою посреди гостиной, пытаясь перевести дух. Сердце в груди грохочет как ненормальное, все тело ходуном ходит.
Зачем я его позвала? Ничего не прояснилось, наоборот запутываясь до невозможности.
Если ему нужна помощь, то почему просто не попросил? Зачем надо было превращать мою жизнь в нескончаемую череду ужасов, жутких тайн, невероятно чувственных прикосновений.
Надо было просто попросить! Да, я сама бы побежала эти цепи откручивать, если бы знала, что его нужно освободить. Давно бы их разбила, лишь бы больше не видеть его, не чувствовать на себе потусторонний взгляд! Зубами бы оковы перегрызла. Что угодно лишь бы освободить его и самой освободиться от его присутствия в моей жизни.
Значит, ему такая помощь не нужна. Ему хочется пугать, загонять меня в тупик, вытаскивать на поверхность все ужасы, что хранятся в подсознании, параллельно с этим трахая на разные лады. Конечно, так ведь веселее. Заскучал, поди, пока в заточении сидел!
Во рту горечь, в душе горечь. Хреново до невозможности.
О какой любви он вообще говорит, если дышать не получается, потому что от ненависти душа стынет. Ненормальный!
Пошатываясь, выхожу из гостиной в прихожую, пытаясь хоть немного придти в себя, очнутся. Вырвать из памяти леденящий взгляд. Встреча с ним меня измотала, лишив сил и внутреннего равновесия.
Вокруг начинает темнеть. Сначала кажется, что за окном стремительно наступает вечер, но потом понимаю, что темнеет внутри, в доме.
Светлые стены покрываются сеточкой трещин, которые расползаются во все стороны, становятся все шире, глубже. Обои с треском рвутся, изуродованными листами скатываясь вниз, штукатурка осыпается, оголяя знакомую кирпичную кладку. Дом стонет, гудит, вибрирует. Рассыпается.
Ошметки, осколки падают на пол и втягиваются в него, тонут в нем, пока окончательно не исчезают, оставив после себя лишь отпечаток в пыли.
И снова повторяется мой кошмар. (Кошмар ли?)
Пропитанное затхлым запахом старости, вековой пыли, опустошения нескончаемое подземелье, освещаемое лишь тусклыми чадящими факелами.
Света, так мало, что, кажется, будто он нужен только для того, чтобы тени могли существовать. Длинные густые, как смола, струящиеся по стенам, крадущиеся по пятам.
Иду, не понимая, что за неведомая сила гонит вперед, ведь так хочется скрыться, убежать из этого жуткого места.
Но я иду. Шаг за шагом, превозмогая саму себя, свой страх, свое отчаянное внутреннее сопротивление.
В руках снова зажата склянка. Хочу остановиться, посмотреть какая именно, но ничего не происходит. Тело движется вперед против моей воли.
Снова оказываюсь в камере, где на двух цепях сидит туманный узник.
Меня не интересует, что он сделал, зачем. Я хочу только одного, чтобы он навсегда исчез из моей жизни.
Я его ненавижу, и боюсь до такой степени, что готова глаза себе выцарапать, лишь бы не видеть.
Тогда какого черта, меня снова несет туда, в ту самую нишу, из которой доносится лязг тяжелых цепей?
Пытаюсь остановиться. Замедлить свои собственные шаги. Никак. Иду вперед, судорожно сжимая селянку.
Три пузырька… три цепи… уже две. Все не просто так.
Упираюсь, как могу, но тело продвигается дальше. Все ближе и ближе, пока не оказываюсь прямо перед ним.
В этот раз крадется в мою сторону, припадая к земле, следит хищным взглядом. И снова останавливается, когда обе цепи натягиваются до предела, начинают надрывно не то скрипеть, не то стонать.
Отхожу немного в сторону, чтобы не достал, и снова тянусь к ближайшей цепи. Веду по ней пальцами, отмечая каждую щербинку, каждую впадинку и неровность.
Прочная. Пока. Ведь во второй руке у меня зажат еще один пузырек.
Хочу разжать пальцы, отбросить его в сторону, но ни черта не выходит.
Снова тянусь к цепи, снова судорожно сжатый кулак, жалобный треск стекла, и ощущение, как что-то в этот раз невообразимо холодное, бежит сквозь пальцы.
Рука немеет, отказываясь подчиняться, но держусь, замерев на одном месте, не позволяя себе ни на миллиметр сдвинуться в сторону.
Светло-голубые капли тяжело падают на поверхность, впитываясь внутрь, исчезая.
Цепь начинает покрываться инеем, резным, с белыми снежными наростами. Голубые щупальца льда расплываются вверх и вниз по звеньям, наполняя воздух характерным зимним хрустом. Чувствую, как температура воздуха понизилась, и изо рта клубится белый пар. Отступаю медленно, не сводя глаз с застывшего тумана, уже догадываясь, что сейчас произойдет.
Лед покрывает весь металл, вгрызаясь в него, промораживая насквозь. Секундная тишина, а потом цепь медленно поднимается выше, замирает в натянутом положении, и с силой ударяет по полу, разлетаясь на миллионы осколков. Прикрываю лицо, в попытках защититься от них, но они будто пролетают насквозь, не причиняя вреда.
Туман, скованный последней цепью, лютует, мечется из стороны в сторону, стремясь избавиться от оставшихся оков. Но они держат, жалобно скрипя, звеня. Но держат. Надолго ли? В ларце осталась последняя черно-красная склянка.