Глава 26. Волнуюсь
Работа закипает. Я сгребаю в кучу разный хлам — обрывки старой верёвки, затхлые тряпки, оставленные прежними хозяевами.
Мусора тут много! Но это уж совсем не беда. Тут нужно просто хорошенько убраться…
***
Я нихрена не убиралась в своей прошлой жизни — ходьба с пылесосом, наверное, не в счет. И ленивое мытье раковины по воскресеньям строго после завтрака, заодно с посудой…
Да че уж говорить, дома у меня был вечный срач! Но убиралась я как только могла — и только сама, никому это не доверяя.
А уж домик для детей — я не просто вылижу, я его от и до — причешу!!!
Что же, выходит так, что в этой жизни у меня есть шанс все наверстать. Все упущенное.
И главное — этот шанс не растратить понапрасну, не потерять.
***
Выхожу из дома и пытаюсь насобирать веток — надо сделать метелку, чтобы было чем протереть дом. И пол, и потолок — пыли везде полно! А протереть тут совсем нечем.
Хватаюсь за ветку, начинаю ее гнуть — никак.
Пробую сломать — хотя бы тонкий прутик. Но дерево живое, нормально так гнется и совершенно не ломается. Я только ветку мучаю…
Пытаюсь со всей своей силы — и все никак.
Ленни открывает дверь, благодаря свету светлячков меня видит и улыбается:
— Мааам…
Подходит, четким движением ломает тонкую ветку. И еще… и еще…
Не спрашивая у меня зачем — сам отлично понимает и делает из нее тоненький веник.
— Одного мало, надо еще, — говорю пацану девяти лет и удивляюсь, как он это все знает.
Ломает и сам же замечает:
— Да, надо перевязать чем-то.
— Тут где-то была веревка, — отвечаю и иду в дом, начинаю искать. Нахожу — растягиваю между пальцами, проверяю на прочность — но она рассыпается в моих руках, как сжатая пыль — видно, она очень старая.
— Я нашел! — Ленни кричит с улицы.
Можно сказать — со двора. Светлячковый двор — так я бы назвала территорию вокруг дома.
Выхожу, вижу в руках Ленни какой-то шнур. Вроде зеленый, но в лунном свете непонятно какой.
— Что это? — спрашиваю удивленно.
— Это лоза. Ею можно…
Сын не стал объяснять словами.
Он ловко разделил пучок, переплел толстые концы стеблей, образуя прочную рукоять, а более тонкие и гибкие побеги распушил в густую упругую метёлку.
Всё это — одним непрерывным движением, будто делал это тысячу раз.
И я стою и гадаю, глотая ком в горле: сколько же таких веников ему пришлось сплести, пока мама «спала» не могла его защитить? Представляю, как его некогда мягкие, детские пальцы грубели о кору и колючки, учась не играть, а выживать.
***
Ленни с серьёзным видом водит по полу свежесвязанным веником. Прутья лозы с мягким шелестом сгоняют в угол сухие листья и комья пыли, оставляя за собой чистые полосы на сером дереве.
Он работает усердно, с нахмуренным лбом, совершенно серьезно и это так странно видеть в мальчишке, практически в подростке…
…
Я тем временем взяла другую метлу и принялась за балки. Стоит лишь провести по ним — и с них густо сыплется пыль, кружась в воздухе золотистыми облаками в лучах света от окна. Толстые, седые от времени паутины цепляются за пальцы, словно нехотя расставаясь со своим вековым домом.
А Нинель мы доверили, пожалуй, самое ответственное дело — взять мокрые листья и протереть ими окна.
Я присматриваюсь внимательнее — то, что называется окном — это не стекло. Толстый материал, прозрачный, но не как слеза и выглядит желтоватым.
Нинель хлопает дверью — возвращается с улицы с пригорошней мокрых листов.
— Под деревом набрала, — говорит, улыбаясь.
Она, старательно набрав в подол охапку крупных, влажных от росы листьев, с усердием принялась за окна.
Стекло поскрипывает под её ладонью, а за ним проступает всё более ясный, размытый до этого пылью, мир: уже просыпающаяся от сна зелень леса и светлеющий кусок неба.
Скоро утро…
Скоро мне придется детей покинуть…
— Мама, пасматли!
Нинель протерла крошечное местечко, а окошко уже засияло утренним светом…
Она не просто очищает от пыли окно — она как будто заново открывает этот мир.
Для Ленни.
Для себя.
И для меня — в первую очередь. Я по-новому смотрю на каждое свое действие и понимаю: это мой самый лучший мир.
Вытряхиваю веник во двор, счищаю с него пыль и ставлю при входе в угол.
Осматриваю комнату — чисто, уже тепло и даже красиво.
Дети довольны, ленни валится с ног от усталости.
А мне… становятся страшно: уже скоро я уйду и… они останутся одни.
***
Нинель вооружается пучком сухой травы и с важным видом обтирает единственную полку, обнаруженную у стены.
— Сматли, мама, — она аккуратно расставляет на ней свою скромную коллекцию: гладкий камешек, пушистую шишку и сорванный цветок.
Пока они заняты, я расчищаю камин от старого пепла и птичьего помёта.
— Хворостину надо, — со знанием дела говорит Ленни.
«Хворостина» — и слово то мне совсем не привычное. О нем знаю только из книжек, предпочтительно из русских народных сказок.
Я добавляю, будто тоже нехило разбираюсь:
— И надо где-то добыть дров.
Но, к счастью, в дровнице есть немного сухих дров и, надеюсь, их хватит надолго. Брусочки крепкие, только не ровные, совсем не такие, как в современных частных домах.
— Пойду поищу веток, — Ленни бросает на ходу, идет к выходу.
Испуганно иду за ним и понимаю, еще чуть-чуть — и я оставлю их тут одних.
Но совесть не умолкает — мол, совсем недавно я оставляла их тут одних даже без крыши над головой
Так что можно не волноваться, теперь у детей все хорошо. По крайней мере — уж точно лучше, чем было…
… до того, как я пришла, нашла их и помогла. Очень хочется в это верить, а то я чувствую себя как бесполезная мать…
Быстрый мозг тут же начинает себе противить:
Все хорошо, все правильно. Главное, не волноваться, — стучит в мозгу.
А я отвечаю сама себе, — ага-ага.
***
Вздыхаю.
Пытаюсь успокоиться.
От моих нервов ни Ленни, ни Нинель — точно лучше не станет. А я только просажу последнее свое сердце, потрачу свой второй шанс.