Глава 41. Своими руками

Обнимаю малышку, беру ее на руки и с таким наслаждением целую — что аж закрываю глаза.

Боже, как хорошо!

Неужели может быть в жизни такое счастье?

Глажу Ленни по голове — по шелковым волосам, ставшими уже порядком шершавыми от пыли:

— Принесла кое-что, — смущённо протягиваю мешок.

Ленни заглядывает внутрь и... улыбается так тепло, так мягко и по-взрослому одобрительно.

Какой маленький, но… взрослый у меня сын!

— Нинель, — командует он, — тащи берёзовую кору.

— Откуда? —тут же хмурит бровки домиком, изображая полное непонимание.

— Вчерашнюю… помнишь, мы с нижней ветки снимали? Ту, что почище, — терпеливо поясняет брат, и в его голосе слышны зачатки учительского тона.

Нинель задумывается на секунду, а потом её лицо озаряется:

«А, ту самую!»

Она кидает мне быстрый взгляд и торопливо бежит к груде их «сокровищ» у дальней стены.

А Ленни, не теряя времени, поворачивается ко мне:

— Сделаем ёмкость для воды. Настоящую.

Я не могу сдержать удивлённый возглас:

— Ка-а-ак? Сами? — и чувствую, как у меня округляются глаза.

В голове тут же возникает картинка: мой маленький Ленни, сосредоточенно выводящий на гончарном круге… изящный графин. Своими руками.

Ну, а какая ещё может быть «ёмкость», как не посуда?

Ох… Я совершенно не представляю, что можно смастерить из куска берёзовой коры.

…

Тем временем Нинелька возвращается, бережно неся большой, слегка закрученный пласт светлой коры, и подаёт его брату. Ленни принимает его с видом знатока — деловито поворачивает в руках, оценивая гибкость, затем раскладывает на коленях, как настоящий мастер готовит свой материал.

— Мам, — его голос возвращает меня к реальности, — подержи вот эту ветку. Прямо так, не шевели.

Я послушно берусь за указанное место, чувствуя себя самым неловким и неумелым подмастерьем на свете. А Ленни тем временем маленький топор. Его движения быстры, уверенны и удивительно точны. Он делает несколько зарубок, оплетает края коры гибкими ивовыми прутьями, подгибает края — и на моих глазах бесформенные куски дерева начинают складываться в аккуратный, почти прямоугольный короб —каркас будущего сосуда.

— А теперь — главное, — бормочет он себе под нос, больше для ритуала, чем для пояснения.

Он отламывает несколько еловых веточек, и в воздухе резко пахнет хвоей. Пальцами, почерневшими от смолы, он мнёт их в мелкую стружку прямо над местом стыка коры.

— Смола, — коротко бросает он, заметив мой вопрошающий взгляд. — Она все склеит. И не пропустит воду.

Он разводит маленький костёрчик, всего из трёх щепок, и аккуратно, кончиком ножа, прогревает нижнюю часть нашего короба, где лежит смоляная кашица. Тёплый, едкий дымок щиплет глаза, но мы все, затаив дыхание, следим за его работой.

Под жаром смола плавится, темнеет и намертво спаивает кору и прутья в единое целое.

— Всё, — Ленни протягивает мне получившуюся вещь.

 

Беру в руки и сердце наливается теплом. Сделанный руками моего сынишки берестяной короб  чуть вытянутый, с аккуратно загнутыми краями, скреплённый тёмными, блестящими на огне полосками смолы.

Он чуть грубоват, чуть асимметричен, но в его форме — строгая практичность и самое главное — детские ручки, детская душа.

— Вот это да!!! — не могу отвести глаз, — и… он не протекает? — осторожно спрашиваю я, поворачивая диковинный сосуд в руках.

Ленни, не говоря ни слова, берёт у Нинель припасённую скорлупку от лесного ореха, зачерпывает ею воду из ведра и, подставив короб, льёт внутрь.

Мы замираем.

Вода с тихим плеском ударяется о дно, собирается в лужку и... остаётся там. Ни одна капля не просачивается сквозь берестяные стены, скреплённые его умением и смолой.

Нинель издаёт восторженный взвизг и хлопает в ладоши.

А я смотрю на этот короб, на его сильные, уверенные руки, и понимаю, что мой мальчик… Он сотворил чудо.

Он только что мне доказал, что может не только выживать, но и созидать.