Глава 54. Ччч! Они спят!

Касаюсь стенок домика, выдыхаю и тихонько стучу — чтобы не напугать. Стучу и мягко нажимаю на дверь — поддается.

Внутри — мягкое свечение веточек ивы — нежный лунный свет. И двое крошек — сопят, обнявшись друг с другом.

Аж сердце сжимается от щемящей нежности!

Они спят, тесно прижавшись друг к другу, как два птенца.

Ленни обнимает сестру, его лицо, обычно серьёзное и нахмуренное, сейчас совершенно безмятежно.

Нинель утыкается носом в его плечо, её светлые волосы растрепались по подушке из мха.

Они укрыты нашим маленьким, но теплым одеялом — я его принесла еще в прошлый раз.

Внутри домика по углам собралась пыль, вижу лесной мусор — опавшие листочки, хвою. Смотрю на короб на камне, заглядываю внутрь — а там, на самом донышке, немного свежей похлебки.

Вдыхаю аромат, ммм!

На пне-столике стоит жестяная кружка с недопитым чаем. У кострища лежит ровная охапка сухих поленьев.

Ленни даже сумел сделать маленькую рыболовную сеть — она висит на стене — неровная, где-то слишком частая, где-то с дырами, местами смешная в своей неумелости, но — сделанная руками моего сына.

Я рассматриваю каждую узелковую связку, каждую неровную петлю, и сердце наполняется такой гордостью и такой болью одновременно. Гордостью — за его умение и находчивость.

Болью — от осознания, что ему пришлось этому научиться.

…

Тихо, стараясь не производить ни звука, я скольжу взглядом по спящим. Нинелька прижалась к брату, спрятав нос в его плечо. Её кулачок сжимает край его старой, поношенной рубахи.

Ленни спит, слегка нахмурившись, его рука лежит на голове сестры — защитный жест, ставший для него естественным.

Я обязательно их разбужу, но не сейчас, а чуть позже.

Сначала нужно развести маленький огонь в очаге, чтобы холодное утро встретило их не сырым мраком, а теплом и запахом дымка.

Пусть они хоть во сне, хоть эти последние минуты, напитаются безмятежностью.

Пусть их сны будут сладки и беззаботны, пока мама, наконец, дома и может просто… стеречь их покой.

…

Я бужу их ласковым прикосновением. Они просыпаются не сразу, потягиваются и вдруг Ленни пугается. Вскакивает, смотрит на меня и… узнает. Спросонья потирает глаза.

Дочурка кулачками трет глазки:

— Мама... — шепчет Нинель, и это слово звучит как самая естественная вещь на свете.

Узнает и расслабляется, улыбается.

Я торопливо разогреваю их же еду, кормлю тёплой похлебкой из котелка, разогретой на углях. И насыпаю каши, которую взяла с собой из дома.

— Ммм, — вкусно, — говорит дочка с набитым ртом.

Пока они едят, я обращаю внимание на повязку на ладошке Ленни:

— А что это?

— Да ерунда, — он по-взрослому машет рукой, —  руку поранил.

— Как? Когда случилось? Расскажи!

Меня бросает в пот, я в очередной раз не знаю что делать. Тут нет ни скорой помощи, ни нормальных врачей.

Похоже на средние века, но судя по всему — какое-то неправильное время. Мир не тот, который мне привычен, да если даже тот — то в средние века лучше обходить врачей.

Смотрю на его руку, поранил до крови.

— Хотел получше обточить сучок…

Аккуратно разматываю старую повязку на руке Ленни — полоску выстиранной и высушенной, но всё ещё грубой мешковины. Под ней открывается рана — неглубокая, но длинная, пересекающая тыльную сторону ладони.

К моему удивлению и облегчению, она чистая, без признаков нагноения. Лишь чуть розовеет по краям, затягиваясь тонкой плёнкой. Пахнет полынью и чем-то терпким, вроде коры дуба.

— Я промыл её лесными травами, — горделиво замечает.

— Какими?

— Ну ты нам рассказывала…

— Ты говолила, мама! — Нинелька виснет на мне.

— Подожди, дочь, сейчас…

Пытаюсь не дергаться от ее смешных объятий.

Похоже, я и в травах хорошо разбиралась. И детей научила. А хорошая была мать!

Была и есть!

И все со мной нормально!

Я смачиваю чистый лоскут в тёплой воде, осторожно промокаю кожу вокруг и накладываю чистую повязку.

Без трав.

Прибинтовываю её покрепче, чтобы не сползла. Пальцами будто впитываю тепло его кожи, каждый шрам и царапину.

— А зачем тебе палка-то? — спрашиваю, — из-за которой поранился?

— Чтобы быстрее искать грибы.

Нинель встревает в разговор:

— Мы их сушим, а потом вялим. Вкусна получается!

— Верю-верю, — пытаюсь улыбаться.

Меня хоть успокоило, что рана чистая.Но все равно — скорее бы привести их домой!

Даже если без врача, то хотя бы — по моим ежесекундным наблюдением. Я хоть буду видеть что да как…

…

Нинель, наконец,  устраивается у меня на коленях, забравшись с ногами и утыкается  лбом в мою шею.

Глажу её спутанные волосы, чувствуя, как мелкая дрожь проходит по её спине.

— Ещё совсем немного, — шепчу я, целуя её макушку и встречаясь взглядом с Ленни. — Обещаю. Скоро я заберу вас домой.

Они оба смотрят на меня — уставшие, повзрослевшие не по годам, но без тени сомнения.

Они верят.

И я не имею права их подвести.