Глава 37

— Пожалуйста скажите, где она? В какой больнице?

Я заикался. Каждое слово царапало горло как наждачная бумага. В ушах шумело, словно я тонул, перед глазами всё плыло от ужаса.

— Городская больница в Рязани… — ответ будущей тёщи пронзил меня как электрический разряд. — Максим, она так плакала… А потом вдруг побледнела и…

Я не дослушал. Сердце превратилось в камень, тяжелый и острый, разрывающий грудную клетку изнутри. Кровь стучала в висках, как молот по наковальне.

— Готовьте самолёт! Срочно! — кричал я, уже мчась к машине, пока остальные слова застревали в пересохшем горле.

Мои пальцы онемели, я их почти не чувствовал, когда пытался набрать сообщение Алисе. Буквы расплывались, дрожали, сливались в мутное пятно. Глаза жгло, словно в них насыпали песка.

"Алиса, прости! Прости меня, пожалуйста! Я такой идиот! Ревнивый, вспыльчивый дурак! Это была ложь, я всё понял! Вика призналась, это она всё подстроила! Я люблю тебя больше жизни! Держись, малышка, я лечу к тебе! Я с ума схожу, как же я был не прав!!!"

Перед глазами неотступно стояло её лицо — заплаканное, растерянное, искаженное болью, когда я кричал на неё. Как я мог? Как посмел усомниться? Она пыталась объяснить, умоляла меня просто посмотреть на фотографии внимательнее, уверяла, что это подделка, а я… Обвинил её во лжи. Я, который клялся защищать её от всего мира, сам нанес ей самый страшный удар.

В самолёте меня трясло, словно в лихорадке. Я метался по салону, как зверь в клетке, снова падал в кресло, зарывался пальцами в волосы. Внутри бушевал ураган — смесь ужаса, вины и отчаяния.

— Виски? — осторожно спросила стюардесса.

Я отмахнулся, чуть не сбив поднос. Алкоголь — слишком лёгкий выход. Я не заслуживал забвения, не заслуживал облегчения. Мои мысли должны оставаться кристально ясными, чтобы помнить каждую чёрточку её лица, искажённого болью от моих слов.

Память безжалостно подбрасывала счастливые воспоминания, делая настоящее ещё более невыносимым. Алиса, смеющаяся, когда я впервые положил руку на её живот и почувствовал толчок нашего сына.

— Это он с папой здоровается, — сказала она тогда. Её глаза светились таким счастьем, такой любовью.

Моя ревность, моя дикая, необузданная ярость могли стоить жизни им обоим.

— Господи, — бормотал я, глядя в непроглядную черноту за иллюминатором. — Только бы всё обошлось…

Я снова набрал её маму, каждая секунда ожидания ответа была пыткой, сравнимой с раскалёнными иглами под ногтями.

— Как они? Что говорят врачи?

— В реанимации, — она отвечала измученно, как у человека, говорящего сквозь сон. — Сильный стресс… угроза выкидыша…

Каждое слово било как пощёчина, выжигая клеймо на сердце. Угроза выкидыша. Я мог потерять нашего сына. Нашего сына, которого ещё не видел, но уже любил всей душой. И моя Алиса… что, если она…

Это я виноват. Я довёл её своей дикой, животной ревностью, своим недоверием, своими обвинениями. Я, который должен был защищать её от всего мира, сам причинил ей такую боль, что это едва не стоило жизни ей и нашему ребёнку.

— Я должен объяснить. Меня обманули. Вика, моя бывшая… это она всё подстроила. Фотографии фальшивые. Она призналась. Я уже разобрался с ней, но… я так виноват. Я сорвался…

Слова лились потоком, бессвязно, лихорадочно, словно признания перед смертью.

— Понятно, — тихо ответила она, и эти простые слова обрушились на меня всей тяжестью мира. — Алиса успела рассказать, что вы поссорились, прежде чем… Она любит вас, Максим. Очень сильно любит.

В горле встал ком размером с кулак. Я закрыл лицо руками, вспомнил, как она смотрела на меня в последний раз — с такой болью, с таким бесконечным разочарованием. А я, ослеплённый яростью и ревностью, кричал на неё, швырял вещи, уничтожал всё вокруг, вместо того чтобы просто обнять её и сказать: "Я верю тебе".

Приземлившись, мчался в больницу как одержимый. Машина едва не слетела с дороги пару раз, но я даже не заметил.

Приемный покой. Колкие взгляды персонала и бесконечное "нельзя".

— Алиса Ковалева, — имя вырвалось из моих губ, словно молитва. — Где она?

— Часы посещений давно закончились, — холодно отрезала медсестра.

— Вы не понимаете, — я схватил её за руку. — Там моя жена! Мой ребёнок! Я должен их увидеть! Я хочу быть с ними! Я не могу оставить её одну!

— Молодой человек, — она устало высвободила руку, глядя на меня как на капризного ребёнка. — Сейчас два часа ночи. Пациентка под наблюдением. Любое волнение может…

— Какое, к черту, волнение?! — я почти кричал, едва сдерживаясь, чтобы не перевернуть стойку регистрации. — Я просто хочу убедиться, что с ними всё в порядке! Я должен быть рядом!

На шум вышел врач — седой мужчина, очень уставший, который, казалось, видел такие сцены сотни раз.

— Вы муж Алисы Ковалевой? — он смотрел на меня изучающе, и под этим взглядом я почувствовал себя виноватым ещё больше.

— Да! То есть… почти. Я отец ребенка. Как они?

Он внимательно посмотрел на меня, с долей сочувствия:

— Ситуация стабилизируется. Но был сильный стресс, который спровоцировал угрозу выкидыша. Сейчас важно полное спокойствие.

— Доктор, — слова застревали в горле, саднили, резали как стекло, — я так виноват. Это из-за меня… Я…

Я запинался, дыхание перехватывало, силуэты людей перед глазами расплывались. Руки тряслись так, что я спрятал их в карманы.

Врач положил руку мне на плечо, его жест странно напомнил мне отца.

— Сейчас ваши объяснения ей не помогут. Нужен покой. Вы сможете увидеть её утром, когда она проснётся.

Я рухнул на кушетку напротив её палаты, чувствуя себя абсолютно опустошённым. Больничный коридор тонул в полумраке, только дежурная лампа мерцала тусклым желтоватым светом. Где-то вдалеке пищали приборы, слышались приглушённые шаги медсестёр.

Я вспомнил, как мы выбирали детскую коляску. Она смеялась над моим стремлением купить самую дорогую модель с климат-контролем и встроенным монитором.

"Максим, ребенку нужна не роскошь, а любовь," — говорила она, а я хмурился, не понимая.

Даже в этом я не смог её понять, настаивая на своём, привыкший всегда получать лучшее. Но что такое "лучшее"? Теперь я знал, лучшее — это быть с теми, кого любишь. Видеть улыбку Алисы, чувствовать, как толкается наш сын. Всё остальное — ничто.

Я открыл галерею в телефоне, листая наши фотографии — счастливые лица на яхте, её улыбка, её спящее лицо по утрам, когда я, просыпаясь раньше, любовался ею.

Как я мог поверить, что она способна на предательство? Она — самое чистое, самое светлое, что было в моей жизни. И я чуть не уничтожил это своими руками.

— Алиса, — шептал я, глядя на закрытую дверь палаты, словно мог силой мысли пробиться сквозь неё. — Прости меня, малышка. Клянусь всем, что для меня свято, я больше никогда не усомнюсь в тебе. Вы должны жить. Пожалуйста…

Ночь тянулась, словно вечность. Я вздрагивал от каждого шороха, от каждого звука из палаты, от каждого отдалённого крика из родильного отделения. Медсестры проходили мимо, бросая сочувственные взгляды. Кто-то принёс мне кофе — я даже не заметил кто, просто кивнул, не поднимая глаз.

Все мои мысли были только о ней. Моя Алиса. Моя жизнь. Если с ними что-то случится, я никогда себе не прощу. Я не смогу жить как прежде. Я не смогу жить вообще.