Глава 9

Мерное качание телеги сменилось отрывистым стуком колёс и тряской, от которых я подпрыгивала на жёстком деревянном дне. Дорога была то гладкая, словно отполированная ветром и песком, то ухабистая, усеянная рытвинами и камнями. От одного края горизонта до другого простиралась безнадёжно пустая, обожжённая солнцем степь.

И где-то в этих краях располагается Академия магии для богатых господ? Кажется, основатели выбрали не самое удачное место.

— Туда обычно летают на крупно-крылатых, а особо богатые переносятся через порталы, — пояснил мне Оллин на привале. — Мне кажется, никто и не добирается туда по земле, как ты.

Это нехорошо. Всё было нехорошо — начиная от того, что для поступления нужны большие деньги, и заканчивая тем, что появление в Академии не по регламенту может посеять подозрения насчёт моей личности, и мой шаткий, непродуманный план пойдёт прахом.

Почему Энклс так легко отпустил меня?

Этот вопрос сидел в голове, как заноза, принося ощутимый дискомфорт. Что-то не сходилось. Если они потратили столько времени и сил, чтобы найти меня, разве могли просто отпустить в неизвестность?

Нет. Во-первых, он наверняка сразу всё передал Вереску по мысленной связи. Во-вторых, такие осторожные, любящие всё продумывать до мельчайших деталей люди вряд ли не будут контролировать ситуацию.

Значит, что-то они всё же задумали. Но что? Может, они следят за мной сейчас?

Из-за этой мысли я постоянно осматривалась, чем заслужила ехидные замечания мужчин, ведущих повозку позади нас.

— На этой дороге нужно бояться только песчаных ветров, девочка! А людям здесь больше нужна вода, чем женщины.

Они расхохотались.

На очередной остановке мы все по очереди шли к небольшому оазису, чтобы наполнить бутылки и напиться. У меня не было никакой тары, поэтому Оллин любезно одолжил небольшую флягу.

— Кхем… только промой сначала… — он почесал щёку и отвёл взгляд. — Там было вино. Если ещё увидишься с моей мамой, не рассказывай ей, ладно?

— Не расскажу, — согласилась я, но сразу добавила, — если просветишь насчёт песчаных ветров.

Сначала Оллин растерянно поглядел на меня, осмотрелся, будто проверял, не слушает ли кто наш разговор, а потом принялся вполголоса рассказывать.

Оказалось, это их деревенская легенда. Никто не знает, что это за ветра и как именно забирают жизни людей, потому что после встречи с ними никто не возвращался живым. Редкие путники видели песчаные бури издалека, но ничего не могли о них рассказать, разве что описывали огромные рыжие облака пыли, светящиеся изнутри отблесками молний.

— Повозки находят поломанными, под горячим песком, — говорил Оллин, пока мы снова грузились в телегу, — а от людей даже костей не остаётся. Хотя никто особо не ищет, никому не хочется долго стоять возле проклятых дюн. Хотя я бы покопался, точно что-нибудь нашёл бы!

Я усмехнулась, глядя на такого юного, но очень бойкого паренька:

— Неужели не боишься?

— Ну так если это просто лежащий песок, — пожал он плечами. — Мне ничего не угрожает, когда ветра нет, правильно?

Я бы не согласилась. Никто ведь и не знает, как именно человек встречает смерть на этих дорогах.

И никто не знает, сколько людей погибло именно от бурь, а не разбойников, к примеру. А сам песок может скрывать в себе опасных, ядовитых животных, а не быть причиной гибели людей.

Или…

Я задумчиво смахнула песок, ссыпавшийся с нашей обуви на деревянное дно.

Или некоторые маги, умеющие управлять землёй, используют свои силы во зло…

— Оллин, — обратилась я к нему, когда повозки тронулись. Он повернулся ко мне, и я спросила: — Ты случайно не знаешь, могут ли маги земли повелевать песком?

Его лицо стало странным, и я прикусила язык, когда поняла, о чём он думает. Он спросил:

— Разве ты не должна знать лучше меня? Ты же магиня земли.

Я выдала первое пришедшее на ум объяснение:

— Я ничего не знаю о своей магии. Поэтому и еду в Академию.

Оллин вздохнул, отворачиваясь и глядя вперёд.

— Забудь, ничего не объясняй. Зря спросил. Мы никогда не лезем в дела магов, поэтому никто до сих пор не узнавал у тебя по-настоящему, откуда ты взялась, от кого скрываешься и почему добираешься в Академию таким способом. И я не хочу начинать, мне моя жизнь дороже ваших тайн.

Несмотря на жару, как будто потянуло холодом. Он выделил интонацией «по-настоящему», и я живо представила их методы узнавания правды… Но ещё больше меня взволновало то, что внешнее равнодушие окружающих на самом деле скрывало подозрения и желание поскорее избавиться от моего опасного общества.

Вот почему всё шло так гладко. Вот почему люди охотно брались помочь — чтобы я поскорее исчезла из их деревни.

И я прекрасно их понимала.

Оллин продолжил:

— Что насчёт магии земли… Я только на ярмарке видел магов, и в основном они просто взращивают семена. То есть сажают семя в почву, магичат, и оттуда сразу росток появляется. Ну и могут вырастить саженец за секунды… Но я никогда не видел, чтобы они песком занимались. Вообще это маги, полезные только в земледелии.

Я кивнула и больше ничего не спрашивала.

Весь остальной день до самого вечера мы перекидывались лишь редкими фразами о привалах, перекусах и маршруте. Оказалось, днём мы проходили самую жаркую и опасную часть пути, именно на ней дважды пропадали торговцы из деревни.

— А почему никто не тревожился, когда мы там шли? — поинтересовалась я.

— Чтобы не спугнуть удачу, — пожал плечами Оллин. — А ещё мы получаем предсказания от соседней деревни. У них есть провидица, которая может узнавать погоду наперёд.

Я тихо хмыкнула.

— Тогда почему она не предсказала бурю в те дни, когда пропадали люди?

Оллин открыл рот, но сразу закрыл. Долго смотрел вперёд, как будто сомневаясь, стоит ли отвечать. В конце концов он тяжело выдохнул и сказал:

— Она предсказала… но неправильно. — Увидев, что я что-то хочу спросить, он опередил: — Это было только дважды. Остальные разы всё сбывалось. Поэтому лучше ей верить, чем идти вслепую.

Резонно. Нужен хоть какой-то ориентир, когда на кону твоя жизнь. Страшно двигаться наугад.

Но провидица, которая ошиблась… мысли двигались в сторону догадок, что всё это может быть неспроста.

И тут я вспомнила, как в первый день в этом мире я спросила у Лорель, где дядя, потому что его весь день не было. И она ответила, что он на городском собрании, или что-то вроде того… потому что на дорогах между городами исчезают люди. Кажется, она так и сказала: в песках.

Значит, это проблема, которую решают на государственном уровне… и значит, здесь всё далеко не так просто, как если бы это были несчастные случаи из-за стихии.

Энклс не мог об этом не знать, когда отпускал меня сюда. Маленький червяк сомнения вновь поселился в душе. Они снова надеялись, что я погибну в дороге?..

Всколыхнувшаяся надежда на то, что им всё ещё можно доверять, оказалась порвана на лоскуты и равеяна по ветру моей собственной рукой.

Так даже лучше. Лучше подозревать всех и каждого, чем оказаться наивной дурочкой, получившей удар в спину.

***

Когда на небе зажглись звёзды, а тонкий серп луны поднялся над горизонтом, сменяя солнце, я расстелила холщовое полотно на дне телеги, чтобы можно было поспать. Оллин благопристойно ушёл ночевать в другое место, а обоз продолжал движение, когда половина людей, отсыпавшихся днём, взяла на себя управление. Здесь следят за обозом по сменам, не останавливаясь на слишком долгие привалы и не засыпая всем коллективом. Логично, ведь пока мы стоим и все спят, может произойти что угодно.

Дорога стала более гладкой из-за смягчившейся земли. Похоже, дожди в этих краях бывают чаще, чем над пустынной степью. Благодаря этому меня больше не подбрасывало в телеге, и я смогла задремать под мерное качание и ровный шорох колёс.

Сон полупрозрачной дымкой окутал моё сознание. Мысли, не имеющие начала или конца, внезапно появлялись и так же внезапно исчезали. В конце концов я погрузилась в тёмное, густое ничто, подобное вязким чернилам, и эти чернила стали рисовать образы, стремительно оживавшие передо мной.

Я иду по тропинке, заросшей травой. Под каблуками звонко отзывается камень, вокруг меня редкие деревья, стволы которых густо покрывает мох.

Вскоре я выхожу из маленького леса, солнце падает на полы моей шляпы, проходя сквозь промежутки между соломенными волокнами, отражается пятнами на воротнике платья, греет щёки.

Впереди сад. Цветущий и благоуханный, тронутый старостью, но не потерявший благородной красоты. Небольшой фонтан журчит водой, ветер уносит брызги в воздух, окропляя дорожку и траву по другую сторону. Я ощущаю свежую, прохладную водную пыль, коснувшуюся рук и лица. На губах улыбка. Кажется, будто я знаю и этот сад, и эти дорожки, и фонтан с фонариками вокруг.

Когда я подхожу к фонтану, кладу руки на тёплый камень его чаши, наклоняюсь и заглядываю в воду. Прозрачно-синяя из-за отражённого неба, в тенях же она ясно показывает дно, усеянное камнями, листьями и мелкими веточками. А подо мной — моё отражение. Я вижу Эмилию.

— Прекрасный сад, — звучит голос сбоку, и я поворачиваюсь, выглядывая человека. Высокая худощавая фигура выходит из-под сени деревьев и приближается к площадке с фонтаном.

Господин Вереск с его круглыми очками и цепью, ведущей от шеи к дужкам, улыбкой в уголках губ и извечной хитринкой, заметной в разрезе глаз.

— Вы правы, — отвечаю я и возвращаюсь взглядом к фонтану, рассматривая искрящиеся брызги и переливы. — Что вы здесь делаете?

Вереск подходит ко мне, присаживается на нагретые солнцем камни, образующие чашу фонтана. Он зачерпывает ладонью кристально-чистую воду и роняет эту пригорошню обратно, затем проделывает это снова, будто это приносит ему успокоение.

— Я пришёл поговорить… Прости, что не защитил тебя, — тихо говорит он, вопреки своей обычной прямоте, не глядя мне в глаза. Я рассматриваю мерные движения его ладони, рябь на поверхности воды, и сохраняю молчание. Чтобы человек сказал больше, нужно просто не перебивать. — Мы расследуем то, что произошло в тот день, но пока не вышли на заказчика. Варрен… очнулся от комы всего день назад. Его резерв сильно истощён, раны затягиваются очень медленно, но я ищу способ ускорить его выздоровление.

Он встряхивает кистью, раскидывая капли. Поднимает взгляд к моему лицу, и я вижу не того Вереска, который впервые пришёл ко мне в комнату по просьбе Лорель, а странно опустошённого, полного затаённой, глухой боли человека, чьё лицо потемнело от недостатка сна и истощения сил.

— Прости меня, Эмилия. Я подвёл тебя и твоих родителей. Ты имеешь право ненавидеть меня и уйти, не оглядываясь.

В этот момент я не испытываю вечного недоверия, которое преследует меня наяву. Здесь я как будто вижу его сердце насквозь, как вижу дно фонтана под водой. Отчего-то уверена, что в этом пространстве нельзя прятаться за масками, нельзя лгать. Это место, где привычные методы обороны, заблуждения и страхи, заставляющие поступать не так, как велит сердце и острое чутьё, исчезают и заменяются болезненной искренностью.

И я знаю, что Вереск не врёт. Знаю, что он по-настоящему скорбит и сожалеет. И что он не предавал меня.

Я вновь взглянула на своё отражение в водяной ряби. Если здесь нет масок и показывается истинное лицо, то почему я вижу перед собой Эмилию?

Ведь в глазах её матери отражалась я настоящая. Из прошлого мира.

— Я ушла, потому что думала, что вы могли подстроить это покушение, — наконец говорю я, не глядя на него. Он молчит, позволяя мне продолжить. — Все эти дни я рассматривала произошедшее со всех сторон. Поворачивала подо всеми углами. Терялась в догадках и вспоминала каждого, кто встретился мне в тот день, примеряя на них маску предателя. Я пыталась понять, кому верить, а кому нет, потому что верить — опасная привычка, которая уже подводила меня много раз. Понимаете?

Я оборачиваюсь посмотреть на Вереска. Он сидит в той же позе, внимательно глядя на меня. В его лице отражается печаль.

— Я устала искать причины. Но господин Вереск, ответьте мне… почему на меня напали? Что я сделала не так? — голос вдруг срывается, а горло прихватывает спазм. Горячая обида затапливает меня, и все произошедшие события давят ужасающей несправедливостью. — Я кому-то вредила? Кому-то делала больно?..

— Нет, Эмилия, дело не в этом, — мягко говорит он, качая головой. Он вздыхает и тоже переводит взгляд на воду, будто не в силах видеть мою боль. — Мир жесток, и иногда хорошие люди страдают беспричинно, а плохие пируют на их костях. У нас есть выбор: мириться с этим или нести справедливость своими руками.

Он вдруг поднимает на меня острый взгляд, напоминая прежнего себя, непрерывно всматривающегося в души людей. В сердце поднимается волнение, когда я говорю:

— Вы избрали второй путь.

— Да, — он приподнимает подбородок, будто в гордости.

И я продолжаю:

— Я… последую за вами.

Он молчит, пристально глядя мне в глаза, но я не уступаю, не отвожу взгляд. Я хочу, чтобы он понял: больше я не буду терпеть удары судьбы и оставаться дамой в беде. Я не буду страдать от бессердечных истинных, от подлых родственников, от неизвестных убийц. Я буду вершить свою судьбу сама.

И он видит. Его лицо светлеет, словно озарённое… надеждой.

Вереск встаёт, делая шаг ко мне.

— Эмилия, ты позволишь образовать мысленную связь? Подобно той, что связывает меня с братом и Варреном.

— Её можно ограничить? — тут же уточняю я, не желая, чтобы он видел все мои мысли. Вереск улыбается, отвечая:

— Это не доступ к сознанию. Это способ передавать сообщения. Ты должна будешь использовать руны, чтобы отправить мне мысль, и я должен буду делать то же самое. Дальше этого связь не заходит, но для того, чтобы отправлять тебе мысленные послания, мне нужно твоё согласие. А тебе нужно моё.

Я взвешиваю за и против. Ищу причины сомневаться. Но прозрачность его намерений и честность, которую гарантирует это место, оставляет мне только один вариант.

— Обещайте, что не станете ничего от меня утаивать. И если я спрошу что-то связанное с нашим делом, вы честно ответите.

— Клянусь перед солнцем, луной и небом, — Вереск протягивает руку для рукопожатия, и я спустя краткий миг отвечаю на него. Ладони загораются странным белым пламенем, и Вереск заканчивает тихим голосом: — И сожгут меня лучи солнца, и обращусь я в лунный пепел, и развеется он по небу, если я нарушу данную клятву.

Я тут же вырвала руку из рукопожатия, в ужасе глядя, как на тыльной стороне его ладони появляется чёрная тонкая татуировка лунного серпа и солнечного диска, окружённого острыми лучами.

— Зачем? Я не хочу вашей смерти! — я смотрю на него, чувствуя раздражение, досаду и страх. Ведь я ждала обещания, а не требовала такой клятвы!

— А я и не планирую умирать, — тонко улыбается Вереск, и я резко вздыхаю, понимая, что ничего не поделать. Если он хочет так доказать свою честность, это его право и его проблемы. — Даёшь ли ты согласие на то, чтобы я мог присылать тебе мысленные послания?

— Да. Даёте ли вы согласие на… то, чтобы я тоже посылала вам мысленные послания? — повторяю я за ним, и он отвечает:

— Даю. А теперь, дорогая Эмилия, мне придётся уйти. Слишком много сил тратится на то, чтобы поддерживать контакт через сновидение.

Он делает шаг назад. Отходит от меня, от фонтана, и с каждым шагом рассыпается в песок, исчезая в пространстве.

— Но как вы сюда попали? — восклицаю я вдогонку.

— Спросишь по мысленной связи, — доносится до меня призрачное, и последние щепотки песка рассеиваются в воздухе, оставляя меня в одиночестве.

— Но я не умею! — пытаюсь я донести, но не получаю ответа и проваливаюсь в чернильную тьму, усеянную образами, обрывками мыслей и воем ветра.

Открыла глаза и поняла, что звук мне не приснился. Ветер огибал вдруг выросшие из ниоткуда каменные скалы и деревья и выл, как зверь, холодя моё сердце. Обоз стоял на месте. Вокруг сновали люди, обеспокоенно выкрикивая друг другу непонятные фразы, а я спросонья не понимала, что происходит.

— Оллин? — окликнула я его, когда он пробежал мимо. Он затормозил возле моей телеги, подошёл и сразу протараторил, не дожидаясь вопросов:

— Это проверка, сейчас таможня будет шерстить все телеги. Если можешь, освободи нашу, пожалуйста. Сегодня они свирепее, чем обычно.

— Кто?

— Проверяющие, — и он скрылся из виду, прытко убежав куда-то вперёд.

Я вылезла из повозки и поправила платок, делая капюшон поглубже. Цепочка телег тянулась вперёд, останавливаясь у каменной стены, растущей прямо из скал слева и справа. По центру высились огромные запертые ворота, зловеще темнея большим чёрным пятном в этой тревожной ветреной ночи.

Не зная, что делать, я побрела вперёд, стараясь не натыкаться на людей. Они вытаскивали из телег мешки, что-то пересчитывали, проверяли, то и дело передавали друг другу бумаги, спорили, ругались. Судя по всему, они не ждали строгой проверки и не были к ней готовы.

— Со всех деньги собирай, — громогласно пробасил один из торговцев. — Этим кровохотам нужны деньги, причём большие, ясно как день, тьфу им под ноги! Будь они шесть раз прокляты…

Атмосфера царила нервная, почти паническая. Вероятно, был риск отправиться обратно ни с чем.

— А чего они озверели? — спросил один паренёк в драной рубахе, вторя моим мыслям. Его старший товарищ передал ему коробку и сразу взял следующую, отвечая:

— Мужики говорят, что в деревне около Озерка пропали академщики. То ли трое, то ли пятеро… а ты сам понимаешь, они там все толстосумы! Вот законники и выслуживаются, наводят суету.

— А мы-то тут при чём!.. — пропыхтел паренёк, таская коробку, а я пошла дальше вылавливать информацию.

Значит, ученики Академии пропали в той самой деревне, которая должна была стать моим перевалочным пунктом. Это явно уже не списать на песчаные ветра, ведь тут их просто не водится.

Значит, это преступление. Но судя по тому, как люди в этом мире выслуживаются перед теми, кто богаче и влиятельнее их, похищение или убийство целой группы таких личностей — это буквально приговор самому себе. Я почти уверена, что это беспрецедентный случай.

Либо преступник очень бесстрашен и безрассуден, и его скоро найдут, либо… на этих хищников нашёлся хищник покрупнее.

И второй вариант очень, очень страшный.

Вдруг я вспомнила тех людей из сна, который показала мне мама Эмилии. Двоих драконов, буднично обсуждающих убийство людей. Почему… почему я не подумала о них сразу, когда на меня напали?

Почему я моментально вспомнила их, когда пропали эти богатые ученики Академии?

Голова пошла кругом, и я остановилась, чтобы вдохнуть ледяной ветер. Полы моего платья отчаянно трепетали, платок едва не срывался с волос. Я не знаю, что думать. Я не знаю, что делать. Я…

Должна спросить у того, кто может знать.

Отойдя подальше от обоза, я отвернулась к скалам, растущим из-под земли, будто гиганские клыки погружённого в почву зверя. В просвете между ними было видно редкие деревья и степной пейзаж, освещённый ярким серебряным светом луны. Я закрыла глаза, мысленно касаясь второго потока магии, проходящего где-то между диафрагмой, лёгкими и сердцем. Перед мысленным взором раскрылся синий огонь, поток голубоватых рун, неизвестных мне слов, написанных живой, горячей магией, и я произнесла, не раскрывая рта, не шевеля губами и не двигая языком:

«Вереск. Господин Вереск. Вы меня слышите?»

Пламя, невидимое глазу, курсировало в духовных сосудах вдоль живота, вверх к сердцу и обратно, грея каждую клетку тела в эту пронзительно холодную ночь. Спустя минуты, показавшиеся вечностью, мне ответил бесплотный голос, отдаваясь эхом в ушах:

«Да, я здесь. Что случилось, Эмилия?»

Я облегчённо выдохнула. Получилось. Значит, «зажечь руны» можно, если просто выпустить поток магии. Интересно, как магия сознания поняла, кому отправлять сообщение?

Составила ещё одно послание:

«Я еду в Академию. Вы знаете про неё? Господин Энклс вам уже рассказал?»

«Да, — пришёл незамедлительный ответ, — у тебя возникли трудности?»

«Мы дошли до таможни. Торговцы говорят, что в близлежащей деревне пропали ученики Академии, поэтому стражи закона стоят на ушах. Вы что-нибудь слышали об этом?»

Около минуты стояла тишина. Ветер всё так же одиноко выл, клоня деревья и кусты к земле, а холодный, острый серп луны разрывал тонкие облака серебряными лучами.

Наконец, я услышала голос Вереска:

«Да. Это так. Четверо молодых людей, две девушки и два парня. О пропавших учениках объявили в общий розыск, проверяют все поселения, города и деревни, все торговые караваны, судна и транспортировочные порталы, потому что… два молодых человека из пропавшей группы были драконами.»

Я подняла взгляд к небу, воскрешая в памяти зловещий образ чёрного дракона. Уточнение, которое сделал Вереск, значило только одно — не будь в той группе драконов, такой быстрой и масштабной реакции не последовало бы.

«Господин Вереск, — решила спросить я, — в Академии много представителей их расы?»

В ответ прозвучало задумчивое:

«Около трети. Почему тебя это заинтересовало?»

Я ощутила, как лицо разрезала кривая ухмылка, а на языке осела горечь.

«В первую нашу встречу вы узнали, что меня отверг истинный. Помните?»

Вереск помедлил, а затем сказал:

«Конечно, помню, — а его голос слегка… потускнел. Иначе это было не описать. Я представила, как он совсем по-отечески поджимает губы. Но затем он вновь довольно ярко продолжил: — Надеюсь, ты не убиваешься по этому мерзавцу до сих пор, дорогая Эмилия? Иначе я с позволения твоей милой няни, да ещё и заручившись её поддержкой, найду его и откручу ему голову! Честное благородное, да простит меня мой добрый лекарский путь!»

Моя горькая улыбка переросла во вполне добродушную, скрывающую смех. Вереск прекрасно ободряет меня каждый раз, когда мы касаемся этой темы. Что тогда, до всего произошедшего, что сейчас.

«Нет, господин Вереск, но даже если бы убивалась, я бы крайне не рекомендовала вам откручивать ему голову. Ведь…»

Моя улыбка сошла на нет, когда я добралась до сути.

«Ведь он, к моему огромному сожалению, является драконом…»

Воцарилось молчание. Не последовало ни новых шуток, ни советов, ни вопросов. Вереск не знал, что сказать, а я не винила его за это. Кажется, мы оба сходились в одной мысли, которая казалась очень неприятной со всех сторон.

«В таком случае… Предполагаю, он будет в этой Академии вместе с тобой. Ты ведь из-за этого спросила о них?» — наконец озвучил наши общие опасения лекарь, и я кивнула, забыв, что он этого не видит.

«Да. Лес, в котором я укрылась после нападения, принадлежит семье Главного дракона. Учитывая близость их владений к этой Академии, было бы странно, если бы он там не учился, верно?»

«Наше государство большое, — задумчиво зазвучал Вереск, и я навострила слух, — на территории Анеглиса всего три Академии магических ремёсел и мастерства, но только одна является очевидным выбором элиты. По воле судьбы именно туда ты и направляешься…»

Мы вновь помолчали. Сзади доносились окрики мужчин, но меня никто не тревожил, судя по всему, следуя общей договорённости держаться подальше от магов.

Заметив, что в разговоре с Вереском мы вернулись к тому, с чего начали, я ответила:

«Таможня может не пропустить обоз дальше, судя по панике торговцев. А если и пропустит, у меня наверняка тоже спросит документы. Как быть в этой ситуации?»

«Представься родственницей кого-нибудь из тех, кто рядом с тобой. Имя говорить необязательно, проверку на запрещённые предметы ты пройдёшь без проблем. Какого рода документы тебе могут понадобиться?» — Вереск звучал немного удивлённо, и я досадливо поморщилась, понимая, что выдала свою полную неосведомлённость. Но и его предложение удивило меня.

Я попыталась объяснить ему, основываясь на знаниях из своего мира, чтобы при этом не звучать чужеродно:

«Разве это так просто? Они не будут проверять личности людей? Разве… разве нет какого-то перечня преступников или пропавших, в котором… скажем, ищут соответствия?»

Спустя несколько секунд, из-за моих натянутых нервов растянувшихся на вечность, Вереск наконец сказал:

«Ах, вот ты о чём. Нет, твой дядя не подал тебя в розыск, потому что официально ты числишься погибшей. Я не совсем понимаю, отчего законниками было вынесено такое решение по твоему делу, но ни мы, ни твой дядя, в это не поверили. Он искал тебя, инициируя личное расследование, и не сообщал об этом законникам.»

Это были хорошие новости, и Вереск явно совершенно не беспокоился о раскрытии моей личности. Ему не свойственна беспечность, следовательно, у него были веские причины быть уверенным в том, что меня не узнают.

Этот вопрос я постаралась задвинуть подальше, и на его место вылез другой. Лекарь не знал, почему меня объявили погибшей, но я уже догадалась и решила ему рассказать.

«Господин Вереск, когда я вышла из леса, я столкнулась с драконом. Моим истинным.»

В горле образовался ком, когда я вспомнила ту встречу. Свою горечь, сожаление и ненависть. И то, как я сделала метку молодого мужчины чёрной, а его глаза стали пустыми, и весь он оцепенел, словно…

…словно умер, — пронеслось в голове, но я зажмурилась, напоминая себе, что потом в деревне он звучал весьма бодро и нахально.

«Тогда я что-то сделала с ним. Использовала магию сознания и внушила, что он меня не видел, что меня больше нет. Словом, он был уверен, что я умерла. И дажи наши метки почернели.»

«Что?!» — слово ударилось громким эхом, заставляя меня вздрогнуть.

Он… звучал испуганно? Шокированно? Разочарованно?

«Я…» — отчего-то возникло острое желание объясниться, но все возможные оправдания показались глупостью. Что мне сказать? Что он меня разозлил? Что я была не в себе? Что запаниковала? Всё звучит довольно жалко теперь, когда одним резким вопросом Вереск дал мне понять, что я сделала нечто ужасное.

Он долго не отвечал. На этот раз действительно долго — так, что мне даже захотелось отправить несколько мысленных вопросов, чтобы удостовериться, что связь ещё поддерживается.

В итоге я закончила то, что хотела сказать, не оправдываясь и не задавая никаких вопросов:

«Мне кажется, именно из-за этого в деле теперь записано, что я мертва. Я также слышала, как он уверял в этом моего дядю, когда они встретились в деревне.»

«…Я тебя понял, — прозвучало в ушах глухо и тускло. Совершенно растерявшись от такой реакции Вереска, я не нашлась, что ответить, но он и не ждал ответа, продолжая также невыразительно: — Я подумаю, что можно сделать для помощи в твоём поступлении. А пока я должен идти, Эмилия. Если что-то случится, сообщи.»

И я ощутила холодную пустоту, будто только что сбоку от меня был собеседник, согревающий теплом своего плеча и искренним участием, а теперь его не стало.

Итак. То, что я сделала с драконом и нашей связью, было настолько непростительным злодеянием, что заслужило осуждение Вереска. Меня и до этого кололо чувство вины, и совесть не давала забыть лицо моего истинного, когда тот лишился своей пары, — ну а теперь я, видимо, не смогу спать по ночам.

Я обернулась и заметила, как ко мне спешит Оллин.

— Всё, проверяющие вышли и двигаются от головы к хвосту, — он опасливо поглядел вперёд, в сторону стены.

Там, почти не выделяясь из ночной темноты, медленно шагали две мрачные фигуры, головы до ног закутанные в плащи, полы которых тяжело хлопали на ветру.

Мы поспешили к обозу, дожидаясь проверки. Оллин перекинулся парой фраз с теми тремя мужчинами, которым он меня представил перед поездкой, и один из них глянул в мою сторону, спрашивая у парня:

— А магичка что? Проблем не принесёт?

— А это моя сестра. Приёмная, как Рин, — Оллин многозначительно поднял брови, давая всем понять, что надо придерживаться этой легенды. Я удивлённо посмотрела на него. Он поймал мой взгляд и смущённо улыбнулся: — Если ты не против, конечно.

Я заверила его, что не против. Но упоминание Рина и то, как Оллин пришёл к тому же решению, которое предлагал Вереск, сильно меня удивило.

Когда они обсудили между собой все вопросы, нам оставалось только ждать.

Телега за телегой, таможенники тщательно осматривали каждый мешок, каждую коробку. Заставляли торговцев начисто опустошать свои повозки, проверяли днища, углы, даже переворачивали телеги, просматривая их снизу и прокручивая колёса. Следом за этим они строго допрашивали людей, и я заметила синие отблески магии, когда они задавали вопросы.

Значит, пользуются магией сознания.

Стараясь не испытывать неловкость, которая противным осадком сидела в душе после разговора с Вереском, я отправила ему мысленное послание с вопросом:

«Господин Вереск, проверяющие используют магию сознания, как далеко заходят их полномочия и что они могут спрашивать?»

Ответ пришёл почти незамедлительно:

«У них строго регламентированный порядок опросов. Но они могут проверять твои ответы на правдивость, так что будь крайне аккуратна в выборе слов.»

Приняв это во внимание, я сказала Оллину:

— Не ври им напрямую. Я заметила, что они пользуются магией — значит, сразу определят ложь.

Оллин напрягся, как и мужчины рядом с ним. Затем он сказал:

— Понял тебя, — и когда он повернулся к остальным, те кивнули.

Спустя половину обоза, проверяющие оказались возле нас. Из телеги уже вытащили мешки и деревянные ящики, и те ровными рядами выстроились на земле перед проверяющими, но таможенники первым делом подошли к телеге, чтобы осмотреть её. Спустя минуту одна из мрачных фигур вернулась к нам, пока вторая с поразительной лёгкостью подняла телегу и перевернула её.

— Цель проезда, — без выражения, без вопросительной интонации прозвучал мужской голос. В темноте его капюшона не было видно лица, и это вызвало дрожь не только у меня, но и у всей группы. Словно под капюшоном нет человека, а только хладнокровная сущность, не знающая жалости и понимания.

Опрос проходил как разговор с роботом. После каждого ответа проверяющий останавливался, а всполохи магии из черноты его капюшона подсказывали, что слова проходят проверку. Наконец он перешёл к нам с Оллином, и мне показалось, что на мгновение меня пронзил сканирующий холодный взгляд. Жуткое ощущение.

Те же вопросы: цель проезда, что везёт, куда именно направляется, как будет сбывать товар, что собирается делать после ярмарки… Оллин отвечал без запинок, но в его позе и выражении лица читалось опасение. Безликий проверяющий повернул голову ко мне, и по коже вновь прошёл мороз.

— Цель проезда, — отдал он команду отвечать.

— Я взял её с собой, чтобы помогала по дороге, — тут же выступил вперёд Оллин, и капюшон на мгновение повернулся к нему, блеснул синим, и таможенник заговорил:

— Я обратился не к тебе. Цель проезда, — вновь сказал он мне.

— Мама Оллина попросила взять меня с собой, — сказала я чистую правду.

Всполох синего в густой черноте капюшона, и страж продолжил:

— Чем торгуешь.

— Ничем.

Синие искры.

— Род деятельности.

— Никакого.

На этот раз пауза была чуть дольше, хотя синий свет уже загорелся и погас.

— В чём заключается твоя помощь.

— Составляю компанию, — невинно ответила я и хлопнула ресницами. Ведь по сути я ничем в дороге не помогала, кроме того, что изредка мы с Оллином разговаривали, прогоняя скуку.

В этот раз синие всполохи мерцали дольше обычного, и я успела немного занервничать. Наконец проверяющий низко склонился ко мне, подставляя моему взору пугающую пустоту на месте, где должно быть лицо человека, и спросил:

— Кем приходишься ему.

— Никем, — ответила я честно, и прежде чем Оллин успел раскрыть рот, добавила: — Но его мама заботится обо мне. У меня нет родителей.

Вспышки синего света на миг ослепили меня от того, как близко человек наклонился ко мне, но затем он разогнулся и ни говоря больше ни слова, подошёл к своему напарнику, и они вместе ушли к следующей повозке.

Вздох облегчения, сорвавшийся с губ каждого из нашей группы, показался слишком громким, и мы опасливо обернулись на проверяющих. Но те ничего не заметили, опрашивая других торговцев.

Теперь надо было дождаться окончания проверки. Луна высоко светила в небе, отмеряя половину ночи, а я зябко поёжилась от пронизывающего ветра. Осталось надеяться, что обоз пропустят вперёд. Или хотя бы ту его часть, которая без проблем прошла проверку.