Глава 22. Багров

Я медленно поднялся и пошёл к зеркалу. Каждый шаг даётся с трудом. Макар дернулся ко мне, но я остановил его жестом. Я должен сам. Посмотрел на свое отражение. За недели лечения меня почти покинул загар, кожа серовато-бледная. Тело кажется слабым.

Повязку с живота уже сняли. Наклеили два после операционных пластыря, теперь я намерен их сорвать, чтобы полюбоваться на творения рук Аллы.

Первый рубец неровный и короткий. Словно Алла не уверена в своих силах. Боится. Второй — длинный и ровный. Она уже точно знала, что делает. Но хлопот врачам доставил именно первая рана — задела печень и внутренности. Поэтому рубец испещрен ещё и скальпелем. Все разрезы ярко-алые, только зажившие.

— Мы можем избавить вас от шрамов, — говорит женщина за моей спиной. — После реабилитации.

— Не стоит, — ответил я. — Пусть будут.

Смотрю на себя. Перевожу взгляд на Макара. Его глаза непроницаемы, но до искусства Аллы прятать свои чувства он ещё не дорос.

— Нашёл? — спрашиваю я, зная ответ.

— Нет, но…

Закрываю глаза. Не видеть рубцы, себя, Макара. Ничего бы не видеть. Всё сам. Снова сам.

— Три недели, — напоминаю. — Три недели прошло. Домой поехали.

Мне подают рубашку. Выхожу на улицу в первый раз за эти недели. Идти приходится медленно, меня атакует слабость, но от инвалидного кресла я отказываюсь. Лечение далось непросто ни мне, ни врачам. После нескольких операций началась инфекция, которая едва не стоила мне жизни.

— Информация не просочилась, — говорит Макар в машине. — Никто не знает, даже ваш партнёр.

— Отлично.

На улице — солнечно. Воздух обжигает и кожу, и легкие. Но мне нравится чувствовать, казалось, что уже разучился. Дома сразу иду в комнату Аллы. Здесь ничего не изменилось. На кресле брошенная хозяйкой плетёная шляпа. Смятое белье на постели. Кружевной бюстгальтер свисает со стула. Я велел все оставить, как есть. В клетке попугай. При виде меня сердито стрекочет.

— Истина где-то рядом! — пронзительно закричал он. А потом — Ты балласт. Балласт! Балласт!

Смотрю на него и злость разливается по телу. Концентрируется в самых кончиках пальцев. Жжёт. Требует выхода. Открываю клетку. Доверчивая птичка тут же взбирается на мою руку.

— Сгнию здесь, — доверчиво говорит он мне. — Сдохну. Оставлю тебя здесь. Здесь!

Кажется — он обижен. Недаром говорят, что интеллект у птиц этой породы может быть, как у четырёхлетнего ребёнка. Касаюсь его макушки — перья гладкие и тёплые. Стискиваю пальцами шею. Хочу его убить.

Попугай наконец понимает, что я не поиграть к нему пришёл. Цепляется за меня когтистыми лапами. Бьёт крыльями, приглушенно сипит, извивается, на пол, кружась, летит пух. Я чувствую пульсацию его жизни. И…разжимаю пальцы.

Птица отлетает, садится подальше и повыше — на карниз штор, и принимается приводить в порядок перья. Затем смотрит на меня круглыми глазками, цокает языком.

— Дурак! — заявляет он обиженным голосом.

— Знаю, — устало соглашаюсь я.