Глава 33. Алла

Он пришёл утром. Вообще, он часто приходил. И дни текли иррационально спокойно, словно Багров не убийца моих родных, словно я не вонзала нож в его твёрдый тренированный живот. Словно не было ничего. Иногда мне и самой казалось — не было. Потом глаза закрываю, вспоминаю липкую ночь, надоедливый звон комаров, распахнутые глаза Багрова, кровь, которая течёт так скупо, словно я и не погружала в него нож полностью, по рукоятку.

И сейчас — стоит. Прислонился к дверному косяку лениво, смотрит на меня. Кажется, я ему и не особо интересна, но догадываюсь — отслеживает каждое моё движение.

— Тебе нужно больше есть, — замечает он.

— Хорошо, — покладисто отвечаю я.

Перевожу взгляд на свою тарелку. Яичница. Горстка стручковой фасоли. Хрусткий бекон. В другой тарелке золотистые блинчики с творогом. Кофе. Апельсиновый сок. Я смогла бы съесть фасоль и выпить сок. Но Багров смотрит. Ждёт. А внутри меня воюет маленькое дитя Багрова, о котором не знает никто.

Втыкаю вилку в яйцо. Оно не прожарено до конца, раньше я такое ела, да. А сейчас смотрю, как содрогается не застывшая поверхность белка, дрожит от прикосновения вилки, словно студень, и тошнота к горлу подкатывает. Маленькое дитя Багрова этого не хочет. Оно хочет зелёных яблок и мяса с кровью.

— Ты неважно выглядишь.

— Ты не давал мне спать этой ночью.

Смущённо опускаю взгляд. Разыграть смущение не так и сложно. Эдак я научусь быть обычной женщиной. Точнее — притворяться. Потому, что мужчины все одинаковы. И Багров тоже. И я смогла перевести тему. И съесть кусок яичницы тоже. Проклятая еда стояла комом в горле, ещё немного, и полезет наружу. Делаю глоток сока, который слегка горчит — свежевыжат и без сахара. Становится немного легче, но в моей тарелке целых два яйца и Багров не уходит…

— Любимова, — говорит с усмешкой он. Подходит ближе, давит на меня своим ростом, тяжёлым взглядом. — Алла… Ты же понимаешь, что не имеешь права себя угробить? Ты себе не принадлежишь больше. Моя.

— Конечно, — сухо отзываюсь я.

Ещё кусок съела. Думаю о том, сколько времени я выиграла для дитя Багрова. Месяц? Два? Убить Багрова — детская мечта глупой девочки, которая верит в справедливость. Но ребёнок внутри меня, ребёнок, которого я даже не люблю диктует свои правила. Если я хочу родить его, мне нужно повзрослеть. И перестать гнаться за мечтами. Мне нужно просто выжить. Мне нужно сбежать.

— Веди себя хорошо, — просит Багров и целует меня в лоб.

Почти отеческая забота, смешно. Зато он наконец уходит. Я жду. Ночью его шаги по коридору слышны издалека. Сейчас их маскируют сотни на первый взгляд неразличимых шумов. Пение птиц, гудение кондиционера, шелест ветра. И я пытаюсь вычислить, насколько далеко он ушёл. Услышит ли. Когда решаю, что достаточно далеко, считаю до десяти, и потом только поднимаюсь со стула.

Я много читала о разных системах защиты и наблюдения. Профессионалом не стала, но теперь зато могу найти камеры в своей комнате. Раньше их не было, теперь есть. Я знаю, каков их угол обзора. Одна окидывает почти всю комнату. Вторая — большую гардеробную. Третья — ванную. Унитаз выпадает из её зоны обзора, то ли совпадение, то ли охрана Багрова не в меру стыдлива. Я не верю в стыд подручных убийц и поэтому ставлю на совпадение.

Иду спокойно. В моем желудке клокочет, горечь подкатывает к самому горлу, но шагаю я словно по минному полю. Вся моя жизнь сейчас такая. И в своём безопасном уголке у унитаза с облегчением падаю на колени, склоняюсь, меня тошнит ненавистными яйцами, и то, что их больше нет в моем желудке уже дарит облегчение. Остаток еды тоже смываю в унитаз. Выпиваю лишь сок, своей горечью он прогоняет отвратительный привкус во рту, с которым не могла справиться зубная паста.

Где попугай я все ещё не знаю — дом слишком велик. Теперь, после того, как я пыталась убить Багрова, мне здесь не рады. Я могу гулять по саду, но большинство внутренних помещений мне недоступны. И я гуляю. Осень уже коснулась этого мирного уголка. Сыпятся листья, шуршат под ногами. Утром они исчезнут — их уберут. От этого мне всегда грустно, я тороплюсь пошуршать вдоволь, пока листья ещё лежат на ухоженной и подстриженной траве.

Сад я изучила вдоль и поперёк, поэтому у меня уже есть излюбленный маршрут. Я обхожу розарий — мне не нравится его искусственная утонченность. Розы слишком красивы, чтобы их любить. Шуршу листьями до небольшого пруда в глубине сада. В нем — пара толстых ярко-красных рыбок. Надеюсь, на зиму их занесут в дом. Пруд выложен камнями, иногда я спускаюсь в него босиком и смотрю, как испуганно суетятся вокруг моих ног рыбки.

Потом поднимаюсь и сажусь на лавку. Сижу. Иногда лениво размышляю, не повыть ли мне. Интересно, Макар сразу прибежит? Решит, что у меня бешенство и пристрелит. Даже к лучшему — все бы решилось.

Сегодня все идёт так же и одновременно иначе. Я брожу по холодным мокрым камням. Ноги стынут — осень. Пора завязывать с этой забавой. Надеваю тёплые носки. Поднимаюсь к своей одинокой лавке. И вижу его. Конверт.

Оборачиваюсь — вдруг это не мне? Вдруг кто-то стоит и смотрит, как я себя поведу? Но сад тих. Он настолько огромен, что я сомневаюсь, что камеры могут охватить его полностью, поэтому чувствую себя здесь хоть немного свободной. И я сажусь на лавку. Смотрю на конверт.

— Привет, — говорю ему я.

Склоняю голову. Касаюсь пальцами чуть шершавой жёлтой бумаги. Не решаюсь взять его в руки. Понимаю — ничего хорошего в нем не будет. Просто не может случиться хорошего принципе, неоткуда. И надрываю бумагу.

В конверте только одна фотография. Она падает мне на ладонь тыльной стороной. Чуть помедлив, переворачиваю изображение.

Это Багров. Он сидит на корточках, рассматривая то, что лежит у его ног. Лоб чуть нахмурен — о чем-то думает. Выражения глаз не разобрать, Багров в профиль. Но думаю, они так же равнодушны, как и всегда.

А у его ног Анютка. Рука её отброшена в сторону, маленькие пальчики скрючены, словно в попытке ухватиться за воздух. Её кровь на фото кажется чёрной. Она течёт к Багрову, тянется к нему, норовит уцепиться за дорогую обувь из телячьей кожи. Кажется, у неё вот-вот получится.