Глава 38. Багров

Я вошёл в комнату и время словно остановилось. Все неподвижны. Даже врач замер вместе с иглой, введенной в руку Аллы. Алла так напряжена, что вены взбухли, чётко обозначились под кожей. Её дыхание — единственное, что нарушает тишину.

И я чувствую что-то очень похожее на ревность по отношению к тому, что растёт внутри Аллы. За меня она никогда не стала бы так сражаться. Да что там — она убила бы меня при первой же возможности. Оно, то, что растёт внутри неё, отнимет у меня все, те жалкие крохи Аллы, что были. И желание избавиться от ребёнка становится ещё сильнее. Оно выжигает меня изнутри.

Постой, говорит мне внутренний голос. Нет, ты реально это сделаешь? Вытащишь из неё ребёнка насильно? Это же не очередная твоя шлюха. Это Алла. Так нельзя…

Но она пыталась тебя убить, отвечает, вторит другой ехидный голосок. Если бы не твоё везение и твоя живучесть, ты был бы сейчас мёртв. И она скрывала свою беременность, планировала родить этого ребёнка не смотря на то, что ты не хочешь быть отцом.

Врач похож на статую. Он боится пошевелиться. На его лбу — бисеринки пота. Игла остаётся в теле Аллы. Врач не решается вынуть её, не решается впрыснуть препарат. Правильно делает. Я сам не знаю, чего я сейчас хочу.

— Доволен? — спрашивает Алла сорванным хриплым шёпотом. — Теперь ты доволен? Ты всех убил, всех. Убей ребёнка. И меня убей потом тоже. Хотя можешь не пачкать руки, я сама сдохну.

Делаю шаг к ней ближе. Касаюсь её щеки. Нежная. Холодная. Кожа покрыта испариной. Алла не делает попытки отстраниться даже, хотя головой она шевелить может. Просто смотрит на меня и кажется, её взгляд доделает то, с чем нож не справился.

— Кого я убил, Любимова Алла?

Смотрю прямо в её глаза. Она сдаётся и опускает веки, пушистые ресницы чуть дрожат.

— Всех убил. Отца. Анютку с Антоном. Их мать. Собаку даже… Что пёс тебе сделал? Что Анютка сделала? Она такая маленькая была, только болтать училась…

Замолкает, словно у неё закончились силы говорить. Я не чувствую удовлетворения даже — а ведь она все сказала. Не чувствую торжества. Ничего не чувствую, кроме глухого отчаяния. И понимаю — ничего уже не изменить. Несмотря на то, что мои подозрения подтвердились, девочка во всем призналась. Между мной и девочкой ничего не изменить.

Делаю еще шаг, останавливаюсь возле живота. Алла обнажена, что не удивительно, учитывая, какая процедура ей предстоит. Ноги разведены и зафиксированы. Только грудь целомудренно прикрыта одноразовой пелёнкой.

Опускаю ладонь на живот. Вздрагивает всем телом. Каменный живот. Такой жёсткий, что я не понимаю, как ребёнку хватает сил удержаться в нем. Восхищаюсь им помимо воли — он очень уперт. Он сидит там, несмотря ни на что. И все же — смотрю на шприц, эта прозрачная жидкость может его убить. Убьёт. Хотя наверное он и сейчас будет сражаться до последнего, как его мать.

— Ничего не осталось, — тихо говорит Алла. — Никого не осталось. Я обещала его родить. Так…правильно будет. Было бы. Он последнее, что есть.

Думаю о том, что могло бы быть, если бы Старовойтов не прятал бы так панически Аллу. Я бы познакомился с ней. Наверное, она тогда молода была и наивна. Не так черства. Может у неё хватало сил на любовь тогда. Но…так не случилось. И прав Старовойтов, что не рассказал никому. Её бы убили, так же, как и всех остальных.

— Я дарю тебе его, — говорю, сам не веря себе. — Рожай.

Выдергиваю шприц из онемевших рук врача, из тела Аллы. Отбрасываю в сторону с такой силой, что врезаясь в стену, он выплескивает свое смертоносное содержимое. Я никак не могу понять, как отстегнуть ремни, которыми пристегнута Алла. Мешает ярость. Бешенство. Я рву их. Напрягая мышцы. Не замечая, как они впиваются в мою кожу. Оставляют красные полосы на коже Аллы.

Она рывком пытается подняться с кресла, но ноги её не держат — падает. Сидит, сгорбившись, на полу у моих ног. Такая жалкая… Нет, такая сильная, каких мне ещё не встречалось. Сейчас я её ненавижу.

Снимаю пиджак, заворачиваю её в него, неловко, как ребёнка, это сравнение раздражает. Несу прочь. В ту самую комнату, в которой есть и окна, и двери. Теперь она не убежит никуда. Теперь она от меня зависима. Я должен быть рад этому, но на душе горько.

Алла молчит, кажется, что не дышит даже. Но венка на запрокинутой шее пульсирует. У неё нет сил. Вношу в комнату, опускаю на постель, накрываю одеялом — она по прежнему не говорит не слова.

— Принесите ей что нибудь, — говорю я, зная, что меня услышат. — Попить что нибудь, не знаю, пожрать…ей теперь вдвое нужней. Проследите чтобы ела.

Слушаю свой голос и не верю. Заботливый, блядь, папаша семейства. Выхожу из комнаты громко хлопнув дверью, словно она в чем-то виновата.

— Босс, — говорит Макар. — Вы все правильно…

Обернулся резко, рывком. Ударил. Ударил так, что кулак обожгло болью, что челюсть Макара клацнула.

— Это тоже…. — он сплевывает кровь. — тоже правильно.

Потому что знает, что ярость мне нужно выплюнуть. И предпочитает отвести удар от беременной бабы. Сам говорит, что чокнутая, сам ею восхищается. Всё так неоднозначно. Сжимаю пальцы. Больше не бью. Опускает немного.

— Виски.

Иду к себе. Виски — ледяной. Снимаю со стены нож, тот самый. Вдоль кромки рукоятки, по резьбе видны почерневшие уже узоры моей крови. Я не мою его. Он ценен именно этим — у каждого должна быть своя история.

— Она Старовойтова, — говорю я. — Я оказался прав.

— Идеалистка, — пожимает плечами Макар. — Наследница. Могла бы быть наследницей…

Разница — велика. Огромна. Отпиваю ещё. Закуриваю. Прислушиваюсь. Кажется, если очень сильно постараться, то можно услышать, как её сердце бьётся. Моей обнажённой беременной женщины, что тяжело дышит завернушись в одеяло, словно в защитный кокон. Я мог бы пойти к ней сейчас. Но слишком поздно. Всегда было поздно, а сейчас — особенно.