Глава 40. Багров

Я уехал. Подумал, а вдруг, если я не буду её видеть — пройдёт. Алла была занозой, только всаженной, пожалуй, в самый мозг. Не вырвать. И глупая идея — ожидать, что заноза рассосётся сама, если я буду далеко.

Не сработало. Я не ездил к ней, просто оставив ей весь дом, обслугу, злого Макара, который чувствовал себя нянькой. Распорядился только, чтобы её обследовали. Беременность текла хорошо, только хорошо ли это? Фотографий Аллы я тоже не просил, хотя догадывался, что с её телом уже произошли определённые изменения.

А тут так потянуло обратно. С неимоверно силой. Я оттягивал свое возвращение, как мог, выигрывая сам у себя день за днем. А потом сломался.

Последние недели я провел на заводе, там уже снег лежал. Несколько раз мотался за границу, переделав столько работы, что порядком напугал сотрудников и Марка, который за время моего отсутствия почти почувствовал себя хозяином. Теперь дома. Здесь снега нет, рано ещё, до зимы пара недель. Я приехал ранним утром и под моими ногами шуршит схваченная морозом трава. Я иду к ней.

Алла читает. Рядом сидит попугай, с деловитым видом начищает свои перья. Выглядит удивительно по домашнему. И беременность явно притупила её настороженность — раньше она моё приближение чувствовала издалека. А теперь само умиротворение. Красивая, не расплылась от беременности. И волосы почти доросли до того каре, с которым она была при первой встрече.

— Привет, — сказал я.

Алла вздрогнула. Едва не выронила книгу.

— Ты…я не ждала тебя.

Ещё бы — она кого угодно готова ждать, кроме меня. Начала вставать, медленно, тяжело. Пуховый платок, в который она куталась, не смотря на то, что в комнате тепло, упал к её ногам. К тому, что мне откроется, я не был готов, хотя знал, ожидал именно этого.

Живот. Он был округлым. Не огромным, нет. Но он так уверенно торчал вперёд, обтягивая её домашнее платье, что мне стало не по себе. Алла сцепила на животе руки, словно пытаясь защитить его от меня. Наверное, я это заслужил.

— Ты, — сказал я, неловко подбирая слова. — Ты такая беременная.

— Ещё бы. Дату последней менструации я не помню, но судя по размерам ребёнка у меня уже двадцать пять недель.

Пытаюсь отсчитать недели, понять, когда ей рожать. В начале весны? Не самое плохое время для начала новой жизни.

— Я хочу свозить тебя кое куда. Думаю, ты должна это узнать.

Алла привычно пожала плечами. Каждый раз, когда она так делала, словно ещё сильнее подчеркивала, насколько ей до меня похер. Ушла переодеваться в гардеробную, зашуршала там одеждой. Попугай вытянул голову, словно пытаясь заглянуть внутрь.

А я подумал, если прикажу, она сейчас выйдет ко мне. Голая. С торчащим вперёд животом, который будил во мне явно не сексуальное возбуждение, скорее — страх. Но, это же Алла… Она особенная. И если я прикажу, она встанет передо мной на колени. Расстегнет ремень моих брюк. При мысли об этом член твердеет.

— Никогда такого не было, — печалится попугай. — И вот опять.

И дальше чистит перья. Я не зову Аллу. Не могу. Не после того, что было. Не пока её живот так торчит, мне назло торчит, назло всему.

— Я готова.

Живот натягивает даже лёгкую шубку. Снова шуршит под ногами замерзшая трава. Идём к машине. Обе машины, и моя и охраны сопровождения, готовы и прогревали двигатели.

Алла даже не спрашивает меня, куда мы едем. Ей все равно. И я не говорю. Когда мы оказываемся у высоких кованых ворот, я пытаюсь вспомнить, когда был здесь последний раз. Наверное, летом. Да, я всегда хожу примерно раз в три месяца. Хорошо, что этой осенью не забыл.

Она не подаёт мне руку. Персонал предупреждён, да и знают меня тут, никаких вопросов не возникает, мы спокойно проходим внутрь. Поднимаемся на второй этаж. По ступеням Алла шагает тяжело, и я хочу подать ей руку. Но…не могу. Этот чёртов живот, он просто стоит между нами. А ещё все то, что мы сделали.

— Она поспала, — говорит сиделка. — Проснулась. Заходите.

И уходит, оставляя нас одних. Макар тоже остаётся в коридоре. Алла нерешительно проходит в комнату. Она не знает, как ей быть с тем, что она видит.

— Кто это?

Смотрю на лежащую перед нами девушку. Меня всегда удивляло, когда её сиделка отчитывалась о том, спит та или нет. Какая разница? Все равно в глазах девушки нет ни капли разума. Тело её немного иссохло, несмотря на отличный уход. Пальцы напряжены и чуть дрожат, руки раскинуты. Глаза то суетливо бродят по комнате, то замирают на чем либо. Сейчас она выбрала Аллу и смотрит на неё.

— Моя сестра, — отвечаю я. — Она чуть старше тебя.

— Это всегда так было?

Пальцы сжимаются в кулак, свидетельствуя о том, что не все её мышцы парализованы. Я вздыхаю, наклоняюсь, чуть глажу её по волосам, порядком удивляя Аллу.

— Раньше она умела кричать. Во младенчестве она кричала так яростно… Врачи не сразу поняли, что с ней что-то не так. Сначала она казалась обычной. Но только казалась.

— Это нельзя вылечить? Ты же богат!

— Это генетика. Поняли мы это, когда я уже начал зарабатывать и мы смогли её обследовать. Случай почти уникален, у этого синдрома даже названия нет, только цифровой код. В человеческом теле столько генов, но у моей сестры они решили сломаться.

Пожимаю плечами. Вспоминаю, как кричал младенец. Как плакала, не зная, что делать мать. Я давно уже это все пережил, я умею дистанцироваться. Но когда я был ребёнком все было иначе.

— Поэтому ты не хочешь детей?

— Это одна из причин, — уклончиво ответил я.

Алла шагнула ближе и я напрягся. Руки у сестры работали, а разума не было. Она могла ударить Аллу нечаянно. Но та погладила её по руке, а сестра даже не заметила.

— А ваша мать?

— Она приходит сюда несколько раз в неделю. Но я настоял на том, чтобы сестра была здесь. Больные дети это страшно. Сестра отняла у меня часть детства, у матери молодость. Я не злюсь на неё. Но здесь хороший уход, куда лучше, чем дома, а я хочу, чтобы моя мать пожила для себя хоть сейчас.

Молчим. Молчание тяготит. Смотреть на сестру долго невозможно, но я уже привык. Алла же снова прикрывает живот, словно прячет. От всего не спрячешь.

— Зачем ты показал мне это сейчас?

— Пойдём, — позвал я. — Её сейчас кормить будут. Это не самое приятное зрелище.

Продолжил уже в машине, подняв стекло, закрывающее от водителя.

— Моя бабушка была одной из сирот войны. Её подобрали на вокзале в сорок втором году. Наверное, отстала от эвакуации. Четыре года, толком не говорила, попала в детский дом. Я не знаю своих предков. Бабушка родила мою мать. Одна из её беременностей закончилась мертворождением, в причинах тогда не разбирались. Мать родила меня и сестру. Сестру ты уже видела. Алла, я могу быть носителем. Это может быть семейной болезнью.

Я не нагнетал. Мне даже неважно было, что она решит. Я приму любое решение, отступать уже поздно. Просто она должна знать.

— И?

— Мы можем обследовать плод. Узнать, болен ли он. И потом ты будешь решать стоит его рожать или нет.

Гнетущая тишина. Руки привычно — на животе. И вид у Аллы такой спокойный, что мне немного жутко.

— Никаких иголок, — твёрдо говорит она. — Никаких обследований. Этот ребёнок должен родиться и он родится.

— Твоё решение.

Но я ещё не все сказал. Я жду, когда она обдумает все. Вряд-ли она изменит все решение, я просто жду когда новости в её голове уляжутся. Мы уже почти доехали до дома.

— Я не хочу говорить о твоём отце, — продолжаю я. — В данный момент это не имеет никакого смысла. У меня нет совести, как ты наверное заметила. Но у меня есть принципы. И если уж я обрюхатил наследницу состояния, которое ей уже никогда не получить, дочь основателя моей компании, я на ней женюсь. Будет весьма иронично, не находишь?