Глава 49. Алла

До больницы меня довезли минут за пять. По дороге я все косилась на свёрток в руках Багрова. Малыш не плакал, но определённо был живой — свёрток шуршал. Осознавать, что копошится там тоже самое, что совсем недавно шевелилось в моем животе, было дико.

— Ты даже не спросила кто это, — с некоторой обидой сказал Багров.

— Кто? — послушно спросила я.

— Девочка, — ответил он, и чуть развернул свёрток, заглядывая внутрь.

У меня не был сил даже на, чтобы удивиться. Мысленно прикинула — таскать девочке придётся все мальчиковое. Мне хотелось спать, но спать не давали. Ждали, когда я рожу послед. В отличие от ребёнка, послед из меня так просто выходить не хотел, а может обиделся, что уж его то Багров не принимает. Врачи бегали вокруг меня в суматохе, угрожали чисткой, даже удалением матки, если плацента прикипела.

— А от меня то вы чего хотите? — сонно удивлялась я. — Я не могу его заставить…

Обошлось без ампутации — после врачебной кутерьмы, нескольких инъекций и пары часов ожидания послед все же родился. Этих потуг я даже почти не чувствовала — засыпала. Проснулась, чувствуя себя необычайно грязной и неимоверно усталой. Сон не помог. В палате я была одна, что при уровне благосостояния моего мужа нисколько не удивительно. Поднялась, сходила в душ. Голова кружилась, в ушах тихонько звенело. Душ тоже облегчения не принёс.

Багров пришёл поздней ночью. Я плавала в полудреме.

— Врачи приходили? — спросил он.

— Да, смотрели что-то, — вяло отозвалась я.

— Ты даже не спросишь про девочку?

Он не понимал. Я не говорю даже о том, что рожать было тяжело и страшно. Это все осталось позади и воспринималось, как страшный сон. Всё было иначе. Всё изменилось. Мне предстояло учиться жить, не считая Багрова убийцей. Мне предстояло учиться жить без ребёнка в моем чреве. Он был смыслом моей жизни все эти месяцы. А сейчас… я не могу привыкнуть, дайте мне время.

— Как девочка?

Помолчал, но все же сказал.

— Килограмм семьсот граммов. Здоровенькая. Восемь по апгар. Не кричит правда, даже не плачет, но лёгкие в норме. Дышит сама, но до завтра в отделении интенсивной терапии продержат.

— Замечательно, — отозвалась я.

Снова молчим.

— Как назвать?

— Не знаю… Анютой?

Багров тяжело поднялся со своего кресла. Я глаза закрыла. Так погано вдруг стало. От того, что не могу придумать собственной дочери имени. От того, что даже видеть её не хочу — только спать. Да и Анютка вспомнилась. Смешная, крепенькая, круглощекая. Бантики её, светлые кудряшки. Я так её любила… Но даже я понимала — невозможно заменить одного ребёнка другим.

— Постой, — попросила я в его спину. — Не стоит. Дай ей другое имя… Ты справишься, она же твоё дитя.

Дитя принесли и мне, на следующий же день. Она была с ног до головы в пеленке, торчало только личико. Эдакое поленце, с недовырезанным Буратино. Я взяла её в руки. Посмотрела в лицо. Не было ничего такого, как вот в рекламных блоках и передачах для будущих мам. Никакой всепоглощающей любви. Только любопытство — мне было интересно, каким дитя Багрова получилось.

— Вам нужно приложить её к груди, — посоветовала педиатр. — Недоношенные дети чаще и тяжелее страдают от желтушки. Грудное кормление может дать шанс избежать её.

— Хорошо…

Ребёнок, который вытворял внутри меня такие кульбиты, что живот ходуном ходил, сейчас спал беспробудным сном. Раньше бы так, с усмешкой подумала я. Вложила сосок в маленький рот. Девочка открыла глаза, сонно глянула в никуда и сосок выпустила. Это же повторилось и вечером, и на следующий день.

Поэтому, вполне закономерно — когда у ребёнка началась желтушка, я сама себя в этом обвинила. Я плохая мать. Я сбежала из дома, родила почти в подворотне. Чуть не угробила ребёнка. Не смогла кормить ее грудью, теперь она мучается под лампой. Я — монстр.

— Такое случается, — успокаивала меня наш врач. — Роды произошли слишком рано, организм не успел подготовиться.5e53f0

Меня поили специальными чаями. Гадость. Делали массаж груди. Все бесполезно — моя грудь не могла произвести и капли молока. В соседней палате девушка родила близнецов — вскоре я стала обращать внимание на окружающих людей. Она родила позже меня, а теперь обоих детей кормила грудью. Обоим хватало. И ни один из них не заболел желтушкой.

Так как эта самая напасть протекает у недоношенных тяжелее, меня выписали домой одну. Дочка осталась там. Я не могла найти себе места — я ещё не научилась жить так. Спешно доделывали ремонт в детской. Моя комната смежная. Нужна ли я своему ребёнку, если у меня даже молока нет? Я пошла к Багрову. Все пути вели к нему.

— Где Марк? — спросила я.

— Пропал без вести, — сообщил Багров не отрываясь от компьютера.

— Больше ничего не скажешь?

Вот теперь оторвался. Откинулся в кресле, закурил. Посмотрел на меня. Взгляд — спокойный.

— Нет. Учись жить в мире. Учись любить свою дочь. Наконец, учись называть меня по имени. Всей этой херни — хватит.

Выписали малышку только к трём её неделям жизни. Дома сразу поднялась суматоха. Приехала даже мать Багрова — её я видела первый раз в жизни. Спокойная женщина с равнодушными глазами. Но при виде ребёнка в них разгорелся огонь. Она отказывалась выпускать малышку из рук. Проторчала у нас до поздней ночи. И боюсь, стала в нашем доме частым гостем. А я заработала себе ещё один комплекс — я не умела любить так же безоговорочно, как она. Любить ребёнка просто за то, что он есть.

Вечером, когда она наконец ушла, я осмелилась войти в детскую. Но замерла в дверях стараясь остаться незамеченной. У ребёнка был Багров. Он так бережно держал её на руках. Так смотрел на неё… У меня навернулись слезы. До полуночи я пряталась в своей старой комнате с попугаем. По крайней мере хотя бы его этот родильный ажиотаж не затронул.

Потом пошла к Багрову. Мне уже несколько дней, как все можно — меня роды не так задели, как малышку. Я перенесла легче. Мне никто не препятствовал, вошла я спокойно. Сбросила одежду, скользнула к нему под одеяло. Целую его, сама слезы глотаю — весь день реву, словно, откат наконец.

— Ты чего, — растерялся он. — Всё же хорошо. Наконец хорошо.

— Не знаю, — честно ответила я.

Принимаю его в себя. Немного больно, но боль эта даже приятна. Снова думаю — так мне и надо. Чем больнее, тем лучше. Как-то же нужно платить за все мои ошибки. Но одной лишь этой боли в качестве искупления мало. Нужно больше.

— Положено дарить подарки… На роды, — говорит Багров, когда все уже позади. — Я тебе дом подарил, Старовойтовых. Он как будто очищен рождением. Ещё кучу всякой херни подарил… Тебе все равно?

— Нет, — лгу я. — Спасибо.

Дождалась, когда он уснёт. Пошла к дочке. Наконец она и я, и никого больше. Няня спит в смежной комнате, которая моя. Вполне себе равноценная замена неудачной маме. Дочка — не спит. И не плачет, она вообще никогда не плачет. Смотрит на меня, не знаю видит, или нет. Зевает беззубо. Я снова плачу.

— Надя, — говорю я ей, первый раз её называю по имени данному ей Багровым. — Надежда… Ты же видишь, какая я. Дурная. Непутевая. Папу твоего чуть не убила. Тобой рисковала. Вам без меня лучше будет. Он так тебя любит…

Укладываю её в постель, кажется, что от себя отрываю. Убеждаю себя — это не любовь. Это что-то вроде зависимости. Выхожу из дома. Машину мне тоже Багров купил. Сажусь. Еду. Макара нет, он в отпуске. Какой-то парень на воротах сразу выпускает меня, даже не спросив, куда. Наверное, это хорошо. Вот она, свобода, как хотелось. Отчего горько так? Отчего кажусь себе ненужной?

Доехала до дома отца. Вошла. Тихо. Холодно. Привычная уже пыль. Коммуникации восстановили. Диван не трогали, на нем корочкой подсохшая моя кровь. Одно кресло сожжено, сажусь в другое. Сижу. Я не знаю, что делать со своей свободной жизнью, в которой даже мести больше не осталось.

Телефон звенит так громко и неожиданно, что я подпрыгиваю. Смотрю на стационарную трубку — пылью покрыта. Осторожно беру в руки.

— Да?

— Девочка, — говорит мужской голос в тишине, у меня мурашки по коже. — Поехали уже домой. Надя плачет…