Глава 5

Утром встретились с Эмкой возле больницы и я вкратце поведала о своем мини-расследовании, на что подруга снисходительно усмехнулась.

— Я тебе больше скажу, — шептала она, открывая тяжеленую входную дверь в больницу, — там така-а-а-ая любовь была, что даже скандал случился.

— Громова, Панова! Опять опоздали!

Раскатистый голос Петровича сотряс больничный холл. Я мельком глянула на часы. Черт! Две минуты девятого. Петрович на дух не переносит опоздания.

— Простите, Аркадий Петрович, транспорт плохо ходит, пробка на Васнецова, — тут же пропищала я.

— Ну-ну, — недовольно процедил заведующий и так подозрительно на нас посмотрел, что у меня тут же сердце упало в пятки. Он что-то подозревает, или вовсе знает. Ой мамочки… эдак меня из вуза отчислят. Мать прибьет, отец прибьет, дед вообще убьёт.

— Живо переодевайтесь и в мой кабинет. Ну, быстро!

Нам не надо было повторять два раза, после первого мы уже неслись в раздевалку.

— Короче, Вера эта из деревни какой-то, а у Михалюка папа шишка большая. Он не постеснялся на люди вынести это вот все — мезальянс, типа. Думал, сыну стыдно будет народное порицание слушать, и он найдет девку побогаче. А тот уперся, люблю-не могу. Папаша от инфаркта прямо в день свадьбы помер. Прикинь? — все это, задыхаясь от бега, поведала мне Эмка, пока мы переодевались.

— Да уж… последний подарок папы удался на славу. Я этого нигде в сети не нашла.

— Правильно, сынок Михалюк постарался всю лишнюю инфу стереть. Говорят, бешеные бабки за это отдал. Но люди-то, людям память не сотрешь. Я одному знакомому человечку позвонила, он-то меня и просветил.

Мы как раз подошли к кабинету Петровича, где уже толпились однокурсники.

— Итак, голубки мои, сегодня пойдем в закрытое отделение. В женское.

— Для буйных? — с надеждой в голосе спросил рыжеволосый вихрастый Пашка.

— Да, для таких как ты. Еще раз перебьёшь — выгоню, — грозно рыкнул Петрович и Пашка вжал голову в плечи. Умеет же препод быть внушительным.

— Слушай сюда, имбецилы ненаглядные — если кого встретим, руками не трогать, близко не подходить, не разговаривать. Кто хоть одно из этих правил нарушит, мигом из универа полетит. Ясно все?

Мы дружно закивали и гуськом направились за Петровичем.

На третьем этаже, как мы и предполагали оказалось закрытое женское отделение, мужское находилось на этаж выше. Часть палат были заперты на ключ — особый контингент, к которому нас, конечно, не пустили, но рассказывали историю попадания. Палату с «нашей» Верой Петрович почему-то обошел стороной, что очень насторожило. Мы с Эмкой заговорщицки переглянулись, когда препод прошел мимо неё. Часть палат пустовала, что не могло не радовать. Значит не все так плохо в нашем городе, однако.

Спустя два часа мы спустились в кабинет заведующего.

— Ну что, олухи, теперь вы видите, как вам повезло в этой жизни? Пока что…

— Почему пока? — спросил кто-то из ребят.

— Потому что это всегда происходит неожиданно. Сегодня ты управляешь своим мозгом, а завтра он тобой.

— А можно как-то этого избежать? — не удержавшись, задала я вопрос.

Петрович пристально посмотрел на меня, немного помолчал и, наконец, ответил:

— Можно.

И замолчал.

— И как? — наперебой закричали все.

— Вы все равно не поймете. Глупые слишком. Годы тренировок…

Все разочарованно вздохнули, и уже собрались к выходу, когда препод вдруг сухо произнес:

— Нужны санитары, на времянку, желающие есть? На практику ходить не нужно будет, только смены брать. Не оплачиваемые.

Все разом обернулись и заголосили. Ну верно, вместо каждодневного посещения — двенадцатичасовая смена и два полноценных выходных.

— Так… — он осмотрел ребят и нас, девчонок, пальцем указывая на тех, кого принимал на работу.

— Ты, ты и ты, — это парням покрепче.

— Из вас подойдет Панова и… и Громова.

Все тут же посмотрели на меня. Ну ладно Эмка Панова — она здоровая и сильная, как Шварценеггер, но я-то, я же мелкая и худая, как пацан, какая из меня санитарка?

Хотя мне и не очень улыбалась такая работёнка, спорить с Петровичем себе дороже. Таких вредных преподов днем с огнем не сыщешь.

Остальные разочарованно вышли из кабинета, а нас отвели на инструктаж в разные крылья отделения второго этажа. Ребят направо, нас налево.

После часового инструктажа по отделению и распределению обязанностей, пробегающая мимо медсестра крикнула:

— Кто тут Громова?

Я удивленно указала на себя.

— Аркадий Петрович в кабинет к себе вызывает.

Я, все еще удивленная донельзя, бегом припустила в кабинет к заведующему.

Перед дверью замедлила бег, чтобы сердце перестало биться как бешенное, тихонько постучала и, услышав громкое и недовольное «да», вошла.

— А, пришла. Я тут подумал… санитарок там и без тебя хватает, будешь у меня документы разгребать. Секретарша, будь она неладна, в отпуск ушла, бумаги этой накопилось…

Он поднялся из-за стола, держась за голову. Снова что ли мигрень?..

— Короче, рассортируй тут все, я позже подойду.

Когда Петрович ушел, я совсем расстроилась. Надо же как не повезло, ни полноценной практики с больными, ни нормальных «рабочих» смен. Что это за практика такая? Плюс непонятно теперь как с работой быть. Сколько часов мне нужно тут находиться? Целый день, или пары часов будет достаточно?

Фу, пылюка какая…

И тут мне в голову пришла гениальная идея. Все ведь проще простого с нашей секретной пациенткой. Стоит только найти историю ее болезни и… стоп, Лиза! Это совсем другое отделение и там совсем другой заведующий. Но с другой стороны…

Что там, с другой стороны, я так и не успела додумать, потому что в кабинет ворвался злой Петрович и, накричав на меня непонятно за что, схватил какую-то папку и выбежал обратно. Отличная практика… и кто тут псих?!

Отпустили нас только в пять вечера, из чего я сделала вывод, что санатория и курорта не будет. А будут прямо-таки трудовые будни. У Эмки было попроще. Ей дали пару дней отдыха и теперь она была совершенно свободна. Впереди предстояла ночная смена и она только об этом и говорила.

— А ты заметила, что в ту палату нас не пустили? — возбужденно спросила она меня, когда мы устроились на лавочке в парке, с аппетитом поедая мороженное. Естественно, никакого обеда нам никто так и не удосужился предоставить, ну или хотя бы отпустить ненадолго. Как нам объяснили, так как на территории контрольно-пропускной пункт, никто не будет бесконечно пускать нас туда-сюда. Пропуска у нас на вход и выход. Один раз. В столовой все порционно, поэтому только посоветовали еду с собой приносить. Жадюги, даже чая не налили…

— А ты? Ты нарыла что-нибудь интересное у Петровича?

— Да какой там. Три часа складировала старые истории. Я не знаю, кто у него секретарша, но она будто нарочно все перепутала. Хотя… все они тут с головой не в ладах. Этот тоже влетел, орал как потерпевший. Я точно чокнусь, Эм.

— Не боись, вместе чокнемся.

Я прикрыла глаза. Легкий ветер обдувал волосы, щекотал кожу нежными прикосновениями. Солнце еще не скрылось, но уже совсем не жарило, тень приносила пьянящую прохладу. Хорошо…

Хорошо мне было ровно до того момента, как Эмка дёрнула за рукав:

— Эй, это не твой там идет? С кралей какой-то?

Я тут же открыла глаза, по инерции посмотрела в ту сторону и увидела Тоху с Викой. Все хорошее настроение как ветром сдуло. Они шли, не замечая нас и вообще ничего вокруг.

— Не мой, — пробормотала я и поднялась со скамейки.

— Ты чего? А… ну да, точно… вы ж расстались. Ну и хорошо, он все равно тебе не пара.

Я хмыкнула, приподняв бровь.

— Все-то ты знаешь…

— Ну не все, но кое-что вполне. Вчера на тебя карты раскидывала…

И так загадочно замолчала, что я рассмеялась. От влюбленной парочки предателей мы уже отошли довольно далеко, а потому я не боялась, что они увидят нас, или услышат.

— Ух ты… ты еще и гадалка. И что они там тебе сказали?

— Сказали, что судьба круто повернет. А вот в какую сторону, зависит только от тебя самой.

— Расплывчато… судьба каждый день куда-то поворачивает.

— Но не каждый день так кардинально!

— Ладно, принято. Будем ждать. Что еще они тебе там сказали?

— Что все не так, как может показаться на первый взгляд.

— Это точно про Тоху с Викой, — снова засмеялась я, чувствуя, как в груди вновь заворочался комочек тоски пополам с обидой.

— Сказали, что найдешь что искала, но вот обрадуешься ли…

— Ох, знаешь, Эм… все это как-то, нууу. Наивно что ли. Ты только не обижайся, но не верю я в эти гадания.

— Погоди, это еще не все.

— Да ты что?

— Ты можешь не верить, это все равно ничего не изменит. Еще мне было видение, что что-то тёмное вокруг нас. Темное и страшное.

— Это тебе тоже карты сказали? — честно говоря, на секунду мне стало не по себе. С таким лицом последние слова произнесла подруга, что мне вдруг разом расхотелось шутить.

— Нет, это сон. И он не только тебя касался. Тьма вокруг нас…

Последние слова Эмка произнесла голосом из дешевого фильма ужасов, и я разозлилась.

— Издеваешься?! Хватит уже пугать, не смешно…

— А я и не смеюсь, — вполне миролюбиво и совсем уже спокойно ответила Панова.

* * *

Нас утро встречает прохладой. С такими мыслями я тоскливо наблюдала весенний дождь, что жалобно стекал по стеклам, оставляя за собой грязные разводы на совсем недавно вымытых окнах. Сейчас казалось, будто вдруг наступила осень и все, что хотелось, это поскорее закутаться в теплый плед, схватить с полки любимый английский детектив, и с горячим чаем и печеньками улечься в кровать.

Но все эти буржуйские прелести мне были недоступны — впереди оставалась еще целая неделя работы. Как говорится, пахать тебе Лиза и пахать до самого захода солнца.

Поэтому, несмотря на погоду, пришлось собираться и тащиться в больницу к надоевшим до оскомины бумагам.

Вечером же обнаружила, что бабушка моя совсем приуныла, наслушавшись вчера соседку Ольгу Дмитриевну. Да и я, честно сказать, все еще находилась под впечатлением. Я как раз приехала из психбольницы, где на кухне меня уже ждали обе женщины. Соседку я узнала сразу — седая приятная женщина в инвалидной коляске.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась и уже хотела прошмыгнуть к себе, но Марья Никитична тут же затараторила:

— Нет-нет, Лизонька, сначала покушай. А это, кстати, Ольга Дмитриева, я тебе о ней рассказывала. Я ей сказала, что ты готова помочь.

Я прикусила губу. Блин, ну бабушка у меня сама непосредственность. Я-то как-то не так буквально имела ввиду, а они прям меня сыщиком заправским представляют.

— Я… чем смогу, конечно. Ну там в полицию могу сходить, позвонить куда…

— А вы разве не? — соседка растерянно косилась на мою хозяйку, не понимая, что происходит.

— Я, наверное, не… вы немного не поняли.

— Так вы не сыщик? Не из полиции? — на лице и в голосе женщины было такое разочарование, что мне тут же захотелось сквозь землю провалиться.

— Простите пожалуйста, неувязочка вышла… я не ожидала, что вы так подумаете.

Марья Никитична даже покраснела, наверняка от того, что наобещала подруге невесть что.

— Ладно, Марья, спасибо за чай, но я, пожалуй, пойду, — Ольга Дмитриевна отъехала от стола, и тут я, сама не знаю зачем, твердо сказала:

— Подождите вы уходить. Я может и не из полиции, но вдруг чем-то пригожусь? Чем больше народу знает о беде, тем больше у нас возможностей найти вашу внучку.

Ольга Дмитриевна на удивление послушно вернулась обратно. Снова с надеждой посмотрела на меня и заплакала.

— Когда вы в последний раз разговаривали с внучкой? Как, кстати, ее зовут?

— Ася, ее Асей зовут. Ей ведь всего девятнадцать, жизнь только начинаа-а-ется, — вновь заплакала несчастная женщина.

— Так когда разговаривали?

— Дак аккурат перед тем, как она ехать собралась. Я еще, дура старая, не спросила на чем поедет. У меня в тот вечер голова страшно разболелась, прям ни говорить, ни думать-ничего не могла, ужас такой. У меня такое раз в месяц бывает.

Марья Никитична согласно закивала, мол, да, бывает.

— И все. Утром звоню, а телефон уже недоступен. Я до вечера подождала и ну звонить этому уроду, папаше ее. А он лыка не вяжет, как всегда. Еще и обругал меня. Разве так можно? — на последних словах она так по-детски на меня посмотрела, что сердце сжалось от обиды за нее.

— Я всю ночь не спала, а утром прям к открытию в полицию побежала. Ну как побежала, — она указала на свою коляску.

Я кивнула, показывая, что поняла её.

— А они мне и говорят, а чего вы к нам? Нет, хоть не грубили и на том спасибо. Но лучше бы они меня с ног до головы обложили, а девочку бы искать начали.

Она снова вздохнула, но слезы на щеках уже высохли.

— В общем они мне — звоните папаше. А чего ему звонить, он всегда в дрова. Пошли мне на встречу, сами ему звонят, так разве ж он от слова «полиция» протрезвеет? Оболгал только мою девочку, сволочь.

— Как оболгал?

— Я даже говорить не хочу. Я не знаю, что за сердце надо иметь, чтобы родную дочь такими словами! Убила бы гада, вот ей богу убила. Да вот что я могу теперь?! Я же даже никуда толком ни доехать, да ничего не могу! — она снова заплакала.

Марья Никитична подошла сзади, обняла за плечи подругу, а я вздохнула.

Что, если у папаши были основания называть так дочь? Бабушка много может и не знать, как это ни печально… Нет, я ни в коем случае не оправдываю горе-отца, но пытаюсь отделить мух от котлет.

— В общем этот…этот, не знаю, как его назвать, так и не подал в розыск. Представляете? А я не могу, вроде как живу в другом месте. Отец же говорит, что все нормально. А потом и вовсе говорил, что приходила она. Но думаю врет. Ему просто с ментами, ой, простите, с полицией связываться неохота. А там деревня, кому там чего надо? Участковый вместе с ними колдырит.

— Успокойтесь, пожалуйста. Давайте сделаем так, я завтра попробую сходить в полицию снова. Ведь уже месяц прошел, а Ася так и не появилась нигде. А хотите, вместе пойдем? Я около пяти заканчиваю. Сразу за вами заеду и пойдем?

Лицо бедняжки засветилось от надежды.

— Да, конечно. Конечно, пойдем. Какая вы милая, деточка. Моя Ася такая же. Она никогда бы меня не бросила, а тут…