11. Вита

Мы заранее обговорили, что меня не будут пичкать таблетками, которые “выгоняют” нужные клетки из костного мозга в кровь. А в назначенный день я приеду, и у меня возьмут под наркозом все, что им надо. Из верхнего края тазовых костей.

Шумский объяснил, что придется сделать несколько проколов. Набрать необходимое количество жидкости. И хотя бы сутки побыть в стационаре — убедиться, что у меня не отваливается ничего после процедуры. Я тогда только кивнула. В свое время я кучу статей на эту тему прочитала, и все подробности мне были известны. Как и то, что есть и пить мне перед процедурой нельзя. И приехать надо заранее, да. Чтобы еще раз анализы взяли.

Знаю я и то, что при общем наркозе ничего не чувствуешь, а после — хреново. Так и выходит. Меня увозят на каталке из палаты, а как возвращают — уже не помню. Выплываю из мути. Тошнит. Все болит, все тело. В руке иголка, я ее чувствую, но не понимаю, что мне капают — обезболивающее или просто что-то полезное.

Лучше бы обезболивающего. И от тошноты.

Снова проваливаюсь в туман.

Второй раз прихожу в себя более осмысленно. Тошнит меньше, боль локализовалась в районе бедер. Веки тяжелые, слипшиеся, во рту сухо. Хочется хоть немного смочить язык и, пожалуй, чтобы совсем ничего не болело. Имею право. Для этого надо нажать на кнопку, вызвать сестру. Кнопка где-то на шнуре, возле руки должна быть…

Глаза открываю, чтобы найти ее… и вижу маньяка. То есть Баринова. Прям возле меня.

Померещился, надеюсь.

Закрываю.

Но когда поднимаю веки — снова вижу его идеальную рожу. Сидит в кресле для посетителей и смотрит на меня.

— Твою ж… — вырывается у меня ругательство. И не скажешь, что недавно даже помыслить не могла, чтобы разговаривать. Ругаться я могу всегда, — Вы чего тут сидите и смотрите, а?

— Я… — открывает рот и закрывает. И трет лицо. Видок у него такой, будто не спал несколько дней. Наконец похож на человека, а не на мужика из рекламы дорогих костюмов.

— Вы… — вздыхаю, — Вы идите отсюда. Я не давала своего согласия, чтобы вы на меня пялились.

— Я пришел проверить, что у вас все нормально, — бурчит.

— У меня все всегда просто отлично, — отворачиваю голову. Не буду на него смотреть. Лучше в окно посмотрю. Там кусочек неба и деревья с пожухшими листьями. О, кнопка. Тянусь к ней, чтобы нажать, но Баринов меня опережает. Подходит и сам жмет. А я сержусь, — К сыну своему идите!

И нечего пальцами своими возле меня тыкать!

— Туда не пускают, — сообщает на грани слышимости.

Я чувствую за этим тихим “не пускают” столько тоски и страха, что на мгновение даже хочу сказать чего— нибудь ободряющего. Но это желание быстро проходит.

Появляется симпатичная медсестра и начинает хлопотать вокруг меня. Подушки поправляет, дает лекарство, расспрашивает о самочувствии. Когда она уходит, Баринова уже не вижу. Наверное к Ярику пошел. Хоть даже не пустят — можно ведь в коридоре рядом постоять. Я знаю, это иногда тоже важно…

На следующий день меня снова осматривают, пичкают едой — а есть на самом деле не хочется — и выдают кучу листов с рекомендациями, как и что мне делать и есть. Отправляют, наконец, прочь.

У меня слабость и в области прокола все еще горит и побаливает, но в целом — неплохо. Выживу. А вот выживет ли мальчик…

Так, не буду думать об этом. Все что могла я сделала…

— Виталина! — маньяк настигает меня у выхода в отделение. Сегодня он снова похож на человека. Потому что без костюма. В его гардеробе, оказывается, есть джинсы и футболки. Хотя в них тоже он не просто на человека похож, а на такого, который рекламирует джинсы и футболки. Волосы лежат идеально, модная небритость, ясный взгляд.

Надеюсь он не начнет извиняться и благодарить, это будет зрелище не для слабонервных. Такие люди не могут быть благодарными. Чтобы искренне. Если откроет рот, исключительно чтобы испортить впечатление от того, как смотрятся его плечи в облегающей футболке.

— Чего вам? — останавливаюсь и смотрю куда-то вбок. Еще не хватало, чтобы он заметил мой интерес.

— Виталина… — повторяет мое имя и замолкает. Такое чувство, что не знает, что сказать. Потому что не привык к нормальным разговорам, — Пересадка успешно прошла… ну, насколько можно судить сейчас.

Вот зачем мне это? Не хочу ничего знать!

Отворачиваюсь и, чуть прихрамывая, иду дальше.

Опять нагоняет. Это не сложно, догнать меня, мне пока запрещено бегать.

— Вам что, не интересно? — придерживает за плечо.

— Нет, — освобождаюсь.

Хмурится. Явно хочет высказаться на эту тему, но все-таки осознает, что это совсем будет… не очень, короче. Потому только спрашивает отрывисто:

— Вас отвезти? Что-то купить может надо? Организовать доставку еды на ближайшие дни? Месяцы?

Сделай так, чтобы твой мальчик выжил…

Но этого я ему не говорю.

И тут до меня доходит. Что он выкает мне теперь. Уважать начал? За то, что была хорошей девочкой? А раньше дрянью считал, хотя ни хрена не знал ведь обо мне? Не уважал?

Противно делается.

— Ничего не надо, — цежу, — Просто отстаньте.

— Послушайте, может мы не правильно начали…

— Мы ничего и не начинали, — раздражаюсь еще сильнее, — И что бы ни начали, лучше на этом остановиться.

Вдох — выдох. А глаза как искристый лед — испепелить хотят. Но сдерживается. Наверное на курсы по управлению гневом ходил.

— Виталина, — далось ему мое имя? — Я же по-хорошему пытаюсь…

— Угу. По-плохому ведь не получилось, — кривлюсь. Я себя сдерживать не обязана.

— Да что с тобой такое?! — взрывается таки. И то, что снова тыкает, почему-то вызывает у меня идиотскую радость, — Я же пытаюсь по-нормальному с тобой! Хочу поблагодарить!

— Ну так давайте…

— Чего?

— Благодарите. “Спасибо” и все такое. Считайте, сказали уже. А я ответила. И можно наконец разойтись и забыть о существовании друг друга.

— Твою ж…

— Вот именно.

— Спасибо! — орет почти.

— Пожалуйста, — отвечаю вежливо-вежливо. И дохожу, наконец, до лифта.

— Стоп, — он снова рядом. Я кнопку успела нажать, но пока еще лифт приедет… — Так не пойдет. Ты можешь как-то… не знаю, как-то адекватно на все реагировать? Как нормальные люди?

— Это как? — уточняю приторно-медовым голоском, — Когда мне в следующий раз позвонят и предложат чего-нибудь изъять… орган какой ненужный, например, то сразу соглашаться? И бежать с улыбкой в операционную? Или что вы имеете в виду?

— Я имею в виду что ты хотя бы можешь принять мою благодарность, не выпендриваясь! — рычит. — Я многое могу, и готов сделать, говорил ведь уже! Понимаю же, в каких условиях ты живешь! Перебиваешься случайными заработками, ни постоянной работы, ни образования, нихрена… А я могу помочь. Деньги вообще не проблема, а еще я связался с продюсерским центром…

— Оу… — держу лицо, хотя у самой тако-ое рвется наружу. Грязное… — Спасибо, что напомнили, какая я никчемная. А вы весь из себя благодетель. Прям готовый осчастливить бедную девочку, которой иначе ничего в жизни не светит…

В этот момент приезжает лифт. Пустой. Я захожу, кнопку нажимаю и поворачиваюсь к Баринову и, прежде чем двери захлопываются, успеваю сказать и мило улыбнуться:

— Идите в жопу со своими предложениями.

И почему-то мне кажется, многие из его окружения за эти слова мне бы поаплодировали.