18. Иван

Ночью мне обычно не звонят.

Серьезные деловые люди не ведут переговоров ночью — если только они не на другом конце Земли, и мы об этом не договорились.

На форс-мажорные ситуации у меня есть управляющие. Заместитель.

Бабы уж точно не рискуют. Если бы хоть одна прервала мой сон ради пьяных признаний или еще какой-нибудь хрени — а ведь бывает и такое, приятели рассказывали — отправилась бы сразу в бан. И с будущих телефонов тоже.

Ночные звонки в моей жизни появились с болезнью Ярослава. Телефон поселился на прикроватной тумбочке и в некоторые моменты… Иногда я просыпался и просто смотрел на него. Часами. Дико боясь, что зазвонит.

Но Ярик сейчас спит дома. Рядом с ним — взятая на всякий случай медсестра. Только телефон все равно рядом… и когда в полночь раздается звонок, я точно знаю, кого он касается.

Я еще не сплю, но раздражения это не отменяет. На себя раздражения. Потому что не могу понять, с чего я продолжаю нянчиться с этой девкой. Разве не хватило тех глупостей в ее квартире? Где я торчал чуть ли не сутки, выхаживая ее? И потом запретил себе думать об этом. Свалил, как только осознал, насколько странно себя веду.

Но сиделку оставил. Охрану тоже. Отчетов только с них не спрашивал. И себе дал максимум месяц на то, чтобы прекратить это. Вот прям как середина декабря наступает — все. Пусть идет своей дорогой.

Телефон беру, да…

И, чем дольше слушаю, тем больше у меня лицо вытягивается от новостей.

Я впервые встречаю такого человека, который настолько виртуозно притягивает всякое говно. На этот раз уже серьезное. До тюрьмы мы еще не доходили.

От этого мысленного “мы” внутри чем-то острым прокатывается.

Отключаю телефон и дышу глубоко, потому что…

Не знаю.

Занывшие виски растираю. Делаю сам несколько звонков, других бужу. Раз я не сплю — пусть тоже не спят. Помимо прочего даю поручение выяснить, что за ресторан такой и люди. Охрана со стороны все видела и не имела возможности вмешаться, только проследить до отделения. Но ситуация в целом кажется не слишком нормальной. Как и все, что с Виталиной связано.

Едва до раннего утра терплю, чтобы получить ответы на свои вопросы. Хотя бы часть из них.

— Избитая слегка, но вполне живая, — деловито поясняет Сечин, параллельно что-то жуя. Я зашипеть хочу на своего адвоката, чтобы не жевал и нормально рассказывал, но вспоминаю, что он всегда по первому зову срывается ради моих дел и подавляю в себе это желание. Пусть пожрет, — Протоколов не сделали конечно, про какую-то поножовщину втолковывали. Взяли на испуг. Вытащить ее было легко. А вот дальше — хрен знает. Я порасспрашивал кого надо, что там вообще за заведение и откуда конфликт. Похоже девка не дала кому-то — ну клиенты и обозлились. А она вместо того, чтобы не выпендриваться дальше, бутылку разбила и порезала чуть мужика. Руку. Мужик вот только не простой… и управляющий в том ресторане, говорят, тот еще гнида.

— У нее будут проблемы? — спрашиваю ровным голосом. Настолько ровным, что Сечин сглатывает, что он там жевал, и начинает говорить уже отчетливей.

— Вполне возможно. Мужики — то такие…

— Такие не такие… Про них все выясни. И отследи, чтобы ее имя нигде не фигурировало, ни в каких отчетах. Деньги значения не имеют.

— Ага.

Откладываю телефон, подавляя желание швырнуть его.

Блядь. Я опять это сделал. Впрягся в очередную историю с Витой.

И опять не понимаю, почему внутри все скручивает от бешенства. На нее, на тех ублюдков из-за которых она “слегка избитая”. И которым могла бы “дать”. Это неадекватно. Она мне никто. А лезет в мою голову с завидной регулярностью. Как я — в ее жизнь.

И вдруг нестерпимо хочется разобраться, почему лезу. Прояснить для себя, расставить все точки над “и”. Разочароваться окончательно может быть. Понять, что она такая же, как все прочие. Ничем не выделяется. Значит и выделять нечем. Отстать.

А может сделать что-то такое для нее, которое то, что она для меня сделала, уравновесит. Чтобы я перестал чувствовать себя гребаным должником. Будто если не расплачусь — с Яркой опять что-то произойдет.

От одной только мысли этой хочется расколотить что-нибудь.

Я приглашаю ее в ресторан. Точнее — требую. В сообщении, правда. Но ребятам, которые за ней присматривают, сообщаю, чтобы хоть чучелом, хоть тушкой, но довезли.

Виталина появляется, причем почти добровольно. И снова кулаки сжимаются в желании ударить. Не ее, конечно. Тех уродов… у нее на скуле ссадина и синяк под глазом. Густые волосы — я помню, что они густые, и вот лучше бы не помнил, потому что снились они мне, и волосы и губы пухлые, и совсем в неприличном виде — стянуты в хвост. Ни грамма макияжа, глаза уставшие, следы побоев. Толстовка, джинсы, старые кеды… смотрится в ресторане совсем не к месту.

Я спрашиваю подробности, что произошло накануне вечером. А потом обрисовываю перспективы. В общих чертах, конечно, язык не поворачивается говорить избитой девчонке гадости — но и краски чуть сгущаю, чтобы прониклась. Чтобы с большей охотой согласилась на мое предложение, которое я озвучить собираюсь. Поскольку ее могут преследовать. И нужно время, чтобы это все затихло…

Вижу вдруг — почти перестает слушать. Скучнеет. Отодвигает недоеденное мясо, взгляд в сторону и будто вообще не интересно. А потом вдруг встает и на выход пробирается. Не прощаясь.

И меня снова кроет. Я так от этих ненормальных чувств устал, что уже даже сопротивляться сил нет. Нагоняю ее у входа почти, за плечи разворачиваю:

— Меня дослушай, — говорю тихо и жестко. — Пока не дослушаешь — никуда не идешь. Я же помочь хочу.

— Опять насильно добро причиняете? Не надо мне этого, — бормочет. И снова на меня не смотрит.

Но когда я следующую фразу говорю — глаза вскидывает все-таки. Шокировано.

— Мы с Ярославом собрались на месяц уехать. В тепло. Я снял виллу. И я предлагаю… да хрен там, настаиваю, чтобы ты с нами поехала.

— Ч-чего? С вами? Настаиваете? Да по какому праву?! Вы уже совсем… прям как эти, которые хотели чтобы я голой перед ними пела. Делаете вид, что защищаете от них… А сами чем лучше? Точно так же играете людьми!

Меня неимоверно бесит это сравнение!

— Ты поедешь в мой дом, — шиплю, — И поживешь там, пока все не уляжется. Я сказал.

— Я спасла вашего сына, что вам еще от меня надо? — топает она ногой.

— От тебя — ничего. Считай, что я отдаю свой долг. И спасаю тебя.

Виталина таращится с минуту, наверное. Что-то там думает. Или пытается высмотреть у меня на лице признаки помешательства — не знаю. Я сам себя не совсем понимаю.

А потом вдруг начинает смеяться. Сначала тихо. А потом все громче. Над моим предложением. Надо мной может быть. И беспокойством моим… Она смеется — а у меня внутри нарастает что-то. Что появилось еще ночью, когда мне позвонили и сказали, что ее в туфлях на голую ногу — зимой, блядь! — засовывают в полицейскую машину.

Ночью кто-то нажал красную кнопку внутри меня… Но сейчас над городом вырос ядерный гриб.

Я ее почти ненавижу в этот момент! Чужую-родную девку, которая сделала то, что никто для меня не мог сделать. Которая не хотела этого. И которую оставить бы в покое…

Но не могу, почему-то.

И ненавижу ее так… на словах, наверное, больше. Ядерный взрыв он не от ненависти у меня зарождается, нет. Я вообще не склонен к таким сильным чувствам. Если мне кто пакость устраивал, я очень спокойно к этому подходил. Готовился, а потом тщательно, методично уничтожал этого человека.

А сейчас…

Я не знаю почему. Но опять чувствую — разнесу же все нахрен!

Поэтому я делаю самое странное, что только можно сделать в этой ситуации. Умом понимаю, что пиздец странно. Но как-то надо взрыв остановить? Можно сказать жертвую собой. Как герой, который ложится на гранату своим телом.

А я целую эту припадочную.

Беру за плечи, притягиваю к себе — косточки под руками ощущаю. И целую. Смеющийся рот. А потом губы втягиваю в себя, чтобы точно ржать перестала и язык проталкиваю в горячую влажность.