36. Вита

Я разлепляю глаза… и быстренько смыкаю их снова.

Светло слишком. Режет.

Шторы я ночью не закрыла. Не до того было.

Тру лицо, морщась, задергиваю таки плотные цветастые занавески и ползу в ванну. Такую крохотную, что даже в моей съемной однушке больше была. То есть о-очень маленькую.

В старом мутном зеркале мое лицо старое и мутное. Но чувствую я себя на удивление хорошо. Плохо мне ночью было. Очень. Как вытащила из бара того испанчика и начала с ним целоваться, так плохо и стало. Он мне язык в рот засовывает, а у меня вместо возбуждения — тошнота. Так что пришлось искать уборную. А когда вернулась, уже не то что возбуждения — парня не было. Да и у меня не только желудок прочистился. Мозги…

Я вздыхаю. Умываюсь. Зубы чищу — уж щетка в моей косметичке есть. Умудрилась забрать из бара и гитару и рюкзак. И даже сообразила, что нахожусь черт пойми где, ехать “домой” не на чем и не с кем. Даже если бы здесь по ночам такси можно было найти, не хватило бы денег. А вот на такую убогую комнатку в домике с надписью на двери “rooms for rent” — хватило (комнаты для сдачи, пер. с англ)

Вода из душа льется тонкой прохладной струйкой, вещи несвежие. Но какая разница? Натягиваю все на себя и выползаю на улицу, под удивительно ласковое солнце.

Дура я все таки.

Чуть что — сразу в кусты. То есть бегом от неприятных ощущений. И алкоголя побольше, чтобы не думать, мужика — чтобы не чувствовать себя одиноко. А можно ведь по-другому попробовать. Как — не знаю. Но попробовать стоит. Иначе всю жизнь так и проведу… просыпаясь хрен пойми где и хрен пойми с кем. И мутным и старым не отражение будет, а я сама.

Благодаря молодому бариста, который варит мне кофе по соседству и выжимает холодный, самый вкусный в моей жизни апельсиновый сок, удается разобраться, где я нахожусь и как мне вернуться. Хотя не думаю, что мне там рады будут. Уж не после того, как я барина отбрила.

Он, конечно, мудак. Но мне ничего не обещал. Точнее то, что обещал, выполнил. Спас, вывез из Москвы, приютил в красивом доме. Ну спали мы, да, я что, против была? Очень даже за. А больше не обещал ничего. То, что я сверху накрутила… так это мои проблемы. И решать их мне. Как и все остальные.

У Баринова я, конечно, не останусь. Но и шарахаться по компаниям всяким не собираюсь. У меня не хватит гонора или языка, чтобы остаться в Европе или на острове, без денег-то и знакомых. Я не такая наглая и уверенная в себе, как могу показаться кому-то. Хотя виза, я видела, шенгенская и какая-то бесконечная. Значит вернусь, если захочу. А пока в Москву поеду. Я уже Славке написала и денег на билеты попросила. И как сделать электронную карточку, не заходя в банк, узнала. Загуглила, что есть дешевые варианты перелетов — с кучей пересадок. Я побаиваюсь в аэропортах потеряться, конечно, но справляюсь же как-то с местными автобусами? И там справлюсь.

В дом я попадаю после обеда, как раз когда у всего острова отдых со смешным названием “сиеста”. Потому мне не удается от деревни машину взять и приходиться тащиться наверх вместе с вещами пешком. Так что прихожу мокрая насквозь. И голодная, конечно.

Ну и бурные двое суток дают о себе знать — развалиной себя чувству.

В доме тоже сиеста. Во всяком случае никого не слышно, а может и нет никого. Решаю, что надо душ принять, поесть, что найдется на кухне, а потом сесть с нормальным вай-фаем в комнате и сделать то, что запланировала.

Обеспечить себе достойный отход.

Я заползаю по лестнице, в свою спальню, но закрыть дверь не успеваю.

Мешает ботинок сорок четвертого, кажется, размера.

Баринов молча отстраняет меня, заходит и сам закрывает дверь. На защелку. А потом поворачивается ко мне и осматривает с ног до головы.

Полагаю, что выгляжу я так себе.

А он… опять как с рекламы. Сегодня это реклама белых рубашек навыпуск и белых же тонких брюк. Волосы лежат идеальной волной, загар темнее, чем мне запомнился, а в глазах — тот лед, который ненадолго лишь таял…

Сейчас все привычней. На месте лед.

Я кладу аккуратно гитару и рюкзак и встаю напротив, руки в карманы. Тоже его оглядываю снизу вверх, позу зеркалю. Даже бровь удается заломить, как у него. Надеюсь.

— Объяснись, — приказывает барин. Не спрашивает, именно приказывает.

Вторая бровь не нарочито тоже взлетает. От удивления.

— Что я должна объяснять?

— Какого хрена ты бросаешь телефон. Отключаешь его. Не ночуешь на месте — и не предупреждаешь об этом? — вот вроде и холодно, и цедит, но за этим будто злость стоит. А я офигеваю — и от слов и от злости.

Какого хрена а?! Я тут причем?! То есть он может исчезнуть на несколько дней, не попрощавшись, тусоваться с другой бабой — и спать с ней, наверняка — а потом рассчитывает, что вернется домой, где его будет ждать другая баба?!

— Вот уж чего не собираюсь делать, так это объясняться… — фыркаю и разворачиваюсь в сторону ванной. Запрусь там, раз не получилось в комнате. Лишь бы не видеть его. Потому что если еще немного посмотрю, все мое спокойствие в клочья будет. Орать же начну как психованная. А зачем? Только самолюбие его тешить.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Баринов дергает меня за руку, да так, что я в грудь его спиной впечатываюсь и шипит:

— Нет, блядь, ты объяснишься. Я тебя не для того сюда взял, чтобы ты меня игнорировала.

Ну не мудак ли?!

Выворачиваюсь и шиплю змеей:

— Тебе объяснения? Ок. Тогда слушай. Мне было скучно сидеть дома, и я уехала тусоваться, пить и трахаться с симпатичными парнями. Ну с теми, из группы. И это было так охрененно, что вернулась только забрать оставшиеся вещи. Смысл мне сидеть здесь, когда так много возможностей?

— Сдурела? — аж откидывает меня. И правда как змею. Вот и отличненько. Вот и прекрасно, что у тебя на роже теперь не только каменная маска и лед, но и хоть какая-то эмоция. Брезгливости.

— А чему ты удивляешься? — скалюсь, — Ты знал, кого брал с собой. Мне похрен с кем и где, лишь бы член стоял да наливали…

Баринов, уже направившийся к дверям, останавливается резко, разворачивается и в два шага оказывается возле меня. А потом просто бросает на кровать.

У него на лице такое бешенство, что я пугаюсь. И пугаюсь еще больше, когда он остервенело начинает стаскивать с меня шорты.

— Ты что делаешь?! Ты больной?! — воплю и брыкаюсь, — Отвали!

— Тебе же все равно… — рычит, одной рукой пытаясь удержать меня, а другой продолжая свое мерзкое дело. — Тебе же член лишь бы стоял. Вот сейчас встанет, блядь. А ты мне покажешь, как тебе все равно…

Я не знаю, что там у него встанет. Я не знаю, что там у него в его дурацкой голове перемкнуло. Я точно знаю только, что не позволю этому дерьму случиться со мной. Он не посмеет изгадить хорошие воспоминания о себе самом!

— Я не хочу! — воплю. — Алексу иди свою трахай! А то как со мной нормально поговорить, а не уезжать втихую — так нифига. Как на яхту меня взять — тоже нельзя! А ее значит можно?!

— Ты о чем? — он отстраняется, тяжело дыша, а я пользуюсь этим, спрыгиваю с кровати и несусь в ванну. Только меня снова настигают, перехватывают, опутывают руками и ногами и к стене прижимают. — Какая Алекса? Какая яхта?!

— Я видела фото в инсте, — выплевываю ему в лицо, — Все видела! Какой она “сервис” предоставляет, как вам весело… И мне тоже было весело, понятно?!

— Поня-ятно… — тянет с непонятным лицом. А потом поудобней облепляет меня, а когда я опять взбрыкнуть пытаюсь, наваливается так, что дышать сложно становится. — То есть ты увидела в инстаграм Алексы, что она на яхте… хм, с нами, и решила, что теперь тебе все можно?

— Да!

— И отправилась искать приключений и трахаться с парнями? — он смотрит мне прямо в глаза. А я подавляю желание закрыть их. Я выдержу…

— Да!

— И как, трахнулась? — прищуривается.

— Да! Много раз! Во всех позах! И не с одним, понятно?! — выпаливаю.

— Понятно, конечно. Расскажи мне подробности, — голос Баринова на удивление ровный.

— Ч-чего?

Смотрю на него как на больного. Он и правда это сказал? “Рассказать ему подробности”?

— Не собираюсь я ничего рассказывать, — снова пытаюсь вырваться, но не получается ни черта, — Порно иди посмотри. Извращенец!

— Нет уж, я хочу от первого лица, — он продолжает в меня всматриваться. Ненавижу этот его взгляд и спокойствие! Ему спокойно, а мне от каждого его слова — как будто пощечина прилетает, — Какая поза тебе понравилась больше всего. Сколько их было. Лизали ли они тебя. А ты сосала? Где это происходило. Давай. А я тебе расскажу про себя…

— Иди ты на хрен, — посылаю совсем тихо. Мне вдруг тошно делается. И такая усталость наваливается… Обмякаю, глаза закрываю, а под веками чувствую слезы вскипают. — Иди… иди уже, а?

— Не было ведь ничего.

Уверенно.

От этого еще обиднее и больнее.

От этой его уверенности, что ему все можно, а я ничего не могу. И не захочу, якобы, после него…

Дерьмо в том, что он прав.

Ужасно хочется закончить этот дурацкий разговор. Пусть уходит. Носом шмыгаю, в носу тоже слезы, кажется. И головой мотаю отрицательно.

— Не было, — получается горько. — Но могло бы быть.

— Не смогла? — мне чудится насмешка в его голосе теперь.

— Не смогла, — говорю зло, — я не такая шлюха как ты.

— Шлюхой меня еще не называли, — насмешка становится ощутимей, а потом Иван наклоняется ко мне, и говорит на самое ухо, почти шепотом, — Ну, раз ты подробностей не хочешь мне рассказать, я тебе про себя расскажу. Так вот, на яхте я охрененно трахался…

Я изворачиваюсь и вцепляюсь ногтями в его руку, но он только сильнее в стену вдавливает.

— …со всеми парусами, канатами и мачтами. А по приезду домой я не менее охрененно трахался с твоим молчащим телефоном. Я не знаю что ты и где увидела, но Алексы не было со мной на яхте. И не позвал я тебя, потому что наверняка захотел бы охеренно трахаться там с тобой. А с Ярославом так вопрос и не решен. Но, уверен, если ты спросишь его, то он тебе повторит. Что я провел все эти дни в компании сына и трех мужиков. Как и ты, получается.

— Твоего сына там не было, — сглатываю огромный ком в горле.

— Я в курсе, — говорит он холодно и отпускает меня. И отходит.

И мне тоже становится холодно.