37. Вита

— Словами. Через. Рот.

Толчок. Толчок. Толчок.

— Словами через рот, понятно? Если тебе что-то взбредет в голову или покажется, ты может спросить. Просто спросить или сказать!

Каждый агрессивный толчок сопровождается не менее агрессивным требованием, которое он мне в рот выдыхает. Целовал бы лучше!

Я выгибаюсь, ногами еще крепче обхватываю его бедра, взмокшую поясницу. У меня копчик трется о плиточный пол, соски — о его грудь. Внутри горячо и остро, на глазах все еще слезы от ощущения тепла, которое разливается по заледеневшему телу. Меня всю потряхивает в предвкушении взрыва. Но слишком горячо и остро, убежать хочется! Но ни вдохнуть, ни отвернуться, ни остановить…

— Меня еще никто не воспитывал во время секса, — хнычу, царапая подставленную спину. Разодрать все там хочется! Не для того, чтобы боль ощутил. А чтобы получше закрепиться, чтобы и он никуда не делся!

Горькое, безумное, но такое сладкое желание…

— Может ты так лучше запомнишь, — рычит и кусает меня за губу. Сильно.

— Ты бы еще пользовался советами своими. Сам молча уезжаешь, а я… — дыхание на каждом слове прерывается, потому что толчки не останавливаются.

Толчок. Толчок. Толчок.

— Я не привык ни перед кем отчитываться!

— Я тоже!

Ловким движением, чтобы ни на секунду не разъединились, переворачивает меня. Я теперь сверху. Оседлала. На него смотрю. На растрепанные волосы, которые я чуть не выдрала, когда он в меня вошел — держалась ведь за них, чтобы не улететь в космос. На горящие глаза. Он так до конца и не снял рубашку, та болтается в области плеч. И брюки тоже не сняты, только спущены вместе с трусами. А я совершенно голая. Еще более мокрая во всех смыслах. Хотела же помыться… Не пустил. Обдал сначала холодом после моих признаний, отошел, так что я мгновенно замерзла внутри, а потом выругался, будто не справляясь с собой. Вернулся. Повалил меня на пол, сдирая одежду.

Не так, как до этого.

Не ради наказания.

А утверждая свое право быть со мной. Во мне.

Иван так и не дожидается, чтобы я двигаться начала, сам меня за бедра приподнимает. Опускает резко.

Мы оба стонем.

Толчок, толчок, толчок.

Я опираюсь на его грудь, наклоняюсь, целую, кусаю, накрываю нас разметавшимися волосами, сама подаюсь вперед бедрами, добиваясь совсем уж дикого темпа. Взвизгиваю, когда шлепок чувствую. Еще один. Еще. Каждый раз что-то сотрясается внутри, когда его ладонь неслабо так опускается на мою задницу, и от этого еще острее становится.

Я уже не могу ни целоваться, ни говорить, только стонать на каждое его движение и держаться за крепкие плечи. А когда он накрывает лобок ладонью, сжимает, а второй рукой соски выкручивает, откидываю голову и кричу протяжно, кончая.

Резким движением меня снова переворачивает. На четвереньки. И в несколько движений тоже доходит до пика. Но продолжает вбиваться, рычит, и будто в отместку за свои эмоции дергает меня за волосы, шею сзади прикусывает. Только потом останавливается.

У меня больше сил нет, на коленях не могу больше. На пол валюсь, Ваня — сверху. Не возражаю. Его тело тоже подрагивает, он тоже тяжело дышит, хрипло. Хоть тяжелый ужасно, но в этом есть что-то правильное. В тяжести и в том, что нам обоим мозги повыносило.

Хрен знает сколько времени проходит, когда он осторожно выходит из меня. Утыкается носом мне в подмышку — мы вообще неопознанной переплетенной кучей лежим, это еще ничего, что в подмышку, куда угодно мог уткнуться.

— Ты пахнешь, — сообщает приглушенно.

— А я говорила, что мне в душ надо! — возмущаюсь.

— Мне нравится, как ты пахнешь, — дополняет нелогично совсем и прикусывает тонкую кожу. А потом зализывает языком.

Через какое-то время лежать на полу становится прохладно и совсем липко. Я пытаюсь выползти из-под него, чтобы все-таки помыться и привести немного в порядок растрепанные чувства, только Иван меня останавливает.

— В душ хочу, — сообщаю ему почти очевидное.

— Пошли в бассейн

— Еще не хватало мне в таком виде…

— Хоть голая иди. Там ополоснешься, а потом поплаваем. В доме ни души. Ярослав с Алевтиной поехали с водителем на какую-то супер полезную экскурсию по историческим местам — их допоздна не будет. А всех остальных я пораньше отпустил.

— Ты что, готовился к моему приходу? — поворачиваюсь к нему и смотрю с недоумением.

— Конечно, — опухшие губы — моя работа! — кривятся в усмешке, — Чтобы никто не мог заметить как я вытаскиваю из дома труп.

И вот не понятно же, шутит или нет!

— А если бы я не появилась сегодня?

— Но ты же появилась.

Его тон свидетельствует о том, что разборки закончены. И обсуждать произошедшее он больше не намерен. Может еще о чем спросит позже, конечно, или накажет… он может. Да. Но вряд ли Баринов из тех людей, которые будут обсасывать произошедшую ситуацию, разбирая ее детально.

Это хорошо. Я и сама не горю желанием. Я пока вообще ничего не соображаю. Слишком много чувств намешано. Чувство облегчения, что он не делал то, что я предательством посчитала. Чувство вины за мои поступки. Страх. И от его действий и от его попытки отстраниться. Восторг, что мы снова вместе — пусть даже так. На полу, трахаясь. Все равно восторг! В общем много резко меняющихся эмоций. Новых пока не хочется.

Потому я лишь киваю и послушно натягиваю халат. Шлепаю к бассейну, ополаскиваюсь в том душе и голой падаю в нагретую воду. Кайф! Какой же кайф… А когда его горячее голое тело к моему прижимается, становится еще лучше.

Мы снова целуемся. Только спокойней.

Выбираемся на шезлонг и снова занимаемся сексом. Тоже спокойно и почти нежно. Я задремываю, накрытая огромной махровой простыней, и просыпаюсь, когда у меня в руках оказывается бокал с чем-то ледяным и сладко пахнущим.

Фруктовый коктейль приводит меня в отличное настроение, садящееся солнце, которое все красным подсвечивает, радует глаз. То, что Иван постоянно касается — сердце.

Наверное самое время затихнуть и сделаться довольной, что буря миновала, но я не из тихих. Мне понять кое-что надо, и я от этого прятаться не буду. Потому что если все совсем плохо — то вернусь в комнату и закажу таки билеты.

— Почему Ярослав так отреагировал? — решаюсь спросить.

Медлит. И поясняет со вздохом:

— Предположил, что ты через него ко мне в постель пробралась.

— Хм, — даже не знаю, что на это сказать. Разве что…

— Многие пытались, да? — стараюсь спрятать ехидство, потому что хочется говорить, а не спорить снова. Но он явно понимает. Хорошо, что не заостряет на этом внимание.

— Я не страдаю от отсутствия женского внимания.

Тьфу блин. Мне бы такое самомнение.

Про Ярика становится чуть понятней… вот что делать с этим — не понятно. Я не великий детский психолог. И хочется узнать еще кое-что, давно хочется. Просто я не решалась.

— А где его настоящая мать? — выдыхаю.

— Съебалась, — равнодушно пожимает плечами Баринов.

Я попёрхиваюсь коктейлем.

— А ты что, рассчитывала услышать историю, полную драмы? — задирает он бровь.

— Разве от таких как ты уходят? — хмыкаю, намекая на предыдущие фразы.

— Зараза, — но по-доброму, — Много лет назад, когда у нас закрутилось, я может и не был столь привлекателен. Денег и уверенности точно меньше было. Сильно меньше.

— Божечки, да ты был когда-то нормальным человеком, — бормочу тихонько, пряча улыбку в коктейле.

— Мы сошлись, потому что вроде пора было. Жениться и все такое, — продолжает Баринов, — Ну и забеременела она. Ярик не был спокойным ребенком, Оксанка не справлялась, несмотря на помощь нянек… Да и вообще, у нее амбиций побольше моих оказалось. Ярке три было, когда она подписала отказ, разводные документы и умчалась в Америку, потому что ей какой-то контракт головокружительный пообещали…

— И не поинтересовалась сыном ни разу?! — ахнула.

— Кто бы ей дал, — неприятно улыбается Баринов, — На самом деле если бы хотела — я бы не препятствовал. Живут же люди в разводе, а дети туда-сюда мотаются. Но у нее быстро закрутилась новая жизнь, новые дети. Я ее один раз только видел потом — когда анализы сдавала для Ярослава. Не подошла как донор.

— И не появлялась у него в больнице? — хмурюсь.

— Заявила, что анализы сдаст, но смотреть на его страдания не хочет, — еще больше кривится мужчина.

Сучка!

Только имею ли я право обвинять?

Сама такая же…

Какое-то время мы молчим. А потом Иван спрашивает своим беспрекословным тоном:

— Откровенность за откровенность. Что стояло за твоим нежеланием помогать Ярославу?