38. Иван

Вита — это вообще не про “нараспашку”.

Вещь в себе.

Драму ради драмы не любит. Мне это очень близко. Но сейчас я со слегка садистским чувством хочу сковырнуть ту раковину, в которой она постоянно сидит.

Я мог бы сам раскопать этот вопрос. Наверняка. О чем-то догадываюсь. Только хочу чтобы и она хоть на какое-то время показала свою уязвимость. Потому что я рядом с ней себя уязвимым чувствую. Мне не нравится делать это в одиночестве.

— Разве всесильный Баринов не получает такие сведения по щелчку пальцев? — язвит.

— Предпочитаю узнавать от участников событий, — парирую.

Медлит.

Я вдруг понимаю, медлит не потому, что сказать нечего или она дала обет молчания. Или не хочет. Не может просто. Никогда не произносимые слова, бывает, застревают в глотке.

И тогда я инстинктивно делаю то, что делал с Яркой, когда тот маленьким был и пугался каких-то снов. Пересаживаю ее себе на колени, накрываю простыней, с головой, чтобы она “в домике” оказалась и в моих руках, и даю прижаться к своей груди. Так говорить про кошмары не страшно.

— У меня был брат, — первые слова даются ей со скрипом. Голос будто сел. На груди сразу влажно становится у меня. Плакала ли она когда-либо по этому поводу? Хрен знает. Пусть сейчас плачет, — А у того обнаружилась дерьмовая болячка. Мы обычной семьей были. Ну… я имею в виду без денег особых или амбиций. В школу мы с ним простую ходили, я о чем-то там мечтала… С родителями на дачу ездили по выходным. И в супермаркет. Не в Москве. А потом он заболел. И обычной семьей мы быть перестали. А может никогда и не были… Обычная семья, она же поддерживать должна друг друга, да? И в горе, и в радости?

Спрашивает меня с надеждой.

А я не знаю что ответить.

У меня тоже не сказать что супер положительный опыт. Моя "обычная" семейная жизнь не удалась, но как-то меня это особо и не заботила. С родителями отношения я поддерживаю, конечно, но прохладные. Я сам для себя и корни, и крона. Разве что Ярослава поддерживать готов при любых обстоятельствах… Да что там, рвать когтями за него буду.

Но угукаю согласно. Больше для того, чтобы продолжила. Зачем мне этот рассказ — не понимаю. Но ей нужен. И Вита продолжает:

— Нас горе не объединило, каждый сам по себе оказался. Отец руки опустил, отстранился. Коля… ну он пацан был, которому во дворе бы в футбол играть и уроки прогуливать, и вдруг лысый сидит, с трубками в руках, — всхлипывает, — Мама в машину превратилась, меня не видела вообще. Как неживая ходила, все чего-то добивалась… Мы так в Москве оказались, и там выяснилось, что я могу помочь.

Она замолкает. Надолго.

Так надолго, что я вынужден тихонько спросить:

— Не помогла?

— Дважды, — так тихо отвечает, что едва слышно, — Дважды не помогла. Она потом прогнала меня прочь, ну, когда все закончилось. Вопила так, что вся больница слышала… Что это я дефектная, что если бы не я, они бы не потеряли столько времени, нашли нормального донора, что это я виновата…

— И ты поверила?

Молчит.

Хотя что тут говорить?

И так все понятно. Что девчонка по сути на улице после этого оказалась. С огромным грузом вины и кучей тараканов.

И понятно, что Ярку с Витой объединяет. Говномамаши.

Вита плачет, лепечет еще что-то, какие-то болезненные детали для нее, но затихает постепенно. Засыпает у меня в руках. Я вот так, обмотанную простыней, ее в дом темный несу. Поднимаюсь в спальню, на кровать укладываю. Укрываю. Стою, смотрю какое-то время.

Весь мозг мне за последние сутки вынесла. Вот реально.

Вчера я думал, что пора послать ее. Прогнать просто. Так выбесило меня то, что телефон отключила — и хрен знает, что с ней и где. Опять в охранники наниматься? Нет уж. Сумку с ее барахлом выставил бы у дороги, потому что если кто дурная и сбегать любит, то пусть бежит подальше от меня.

А как увидел — всерьез полагал, что придушу. За то, чем занималась в мое отсутствие. За то, что пыталась уколоть побольнее. Уколола, что уж… У меня внутри аж скрутило все, такие яркие картинки в голове возникли.

Не придушил, не прогнал. Не смог. Смог только снова… присвоить, что ли.

И снова качели. Когда то дуреешь от нее, от ее тела, так что себя забываешь. Кач — и в нежности тонешь. Кач — и чувствуешь неловкость от ее интереса.

Кач — и жалко эту маленькую дуру теперь.

Ужас.

Я возвращаюсь к бассейну, проверяю, чтобы трусов и презервативов не валялось нигде, а потом ужинаю. Просматриваю телефон — в инстаграме я не веду ничего, но на какие-то нужные аккаунты подписан. Алексу быстро нахожу и картинки ее изучаю.

Ну да… показано все так, будто мы могли ездить с ней. Только скорее всего она сама с какой-то другой компанией ездила, туристов много, девка привлекательная. И вряд ли что-то врала сознательно, может просто хотела казаться успешней и популярней, чем есть. И давно так делает.

Впрочем, я в эти бабские интриги лезть не собираюсь. Вите надо уяснить, что если я с кем заканчиваю, так точно не молча и не исподтишка.

А вот с Алевтиной поздним вечером разговариваю — с ней девчонке еще не раз пересекаться. Говорю, чтобы не лезла и не пыталась тут никого воспитывать — она даже у Ярика для обучения, не для воспитания. Что уж об остальных говорить.

Вспыхивает. Сообщает дребезжащим голосом, что из лучших побуждений все делала — чтобы Вита о жизни задумалась.

— Не ваше это дело, — упрямо качаю головой, — Как и то, чем мы занимаемся. Не разочаровывайте меня.

Алевтина меня не хочет разочаровывать. Я ей до хрена плачу. Оно конечно стоит того — у Ярослава никогда таких успехов в школе не было. Так пусть и учит, но только обычным предметам. И только его.

А с сыном завтра решаю поговорить. Он такой сонный, что просто валится на кровать. Но завтра — обязательно. Я не хочу, чтобы Виталина снова взбрыкнула. Или Ярослав. Пусть принимает ситуацию. И как-то сосуществуют вместе, пока мы здесь.