43. Вита

— Hey, pretty! Why are you walking outside alone? (Привет, красотка. Почему ты одна тут дышишь воздухом? — пер с англ.)

Я поворачиваюсь к говорящему — совсем мальчишка на вид, то есть на пару-тройку лет младше меня, я таких мальчишками воспринимаю — и пожимаю плечами неловко.

Хотя я точно знаю, почему сижу на этом недопляже, вдыхая полной грудью холодный морской ветер.

Потому что “дома” едва не задохнулась сегодня.

С виду, конечно, все нормально было… Даже прекрасно. Да что там, в прошлом году — и в позапрошлом… позапозапрошлом… короче много лет я не могла об этом даже мечтать.

Наряженная елка, подарки под ней — и от меня и для меня. Счастливый Ярик, стучащий зубами. Его избавили от уроков на несколько дней — потому счастливый. А стучал зубами, потому что замерз: в бассейне что-то случилось с обогревом. Всклокоченная повариха, готовящая по ютубу для “этих крэйзи рашнс” русские блюда — оливье и сельдь под шубой. Сомневаюсь, что у нее выйдет, но пахло прикольно. Алевтина тоже была в суете: по случаю нового года ей подарили билет на какой-то шикарный театрализованный праздник в пятизвездочном отеле. И она, забыв, кто я и что я, раз пять подбегала ко мне показать платье, показать переделанное под старинное платье, маску, прическу и все такое… Даже Баринов выглядел оживленным. Он не расставался с телефоном у уха, при этом умудрялся и что-то подсказать поварихе, которая в шесть должна была отправиться домой, и пособирать с Яриком огромную Звезду Смерти из Лего, которую тот ваял под “Звездные войны” на телевизоре — и будет еще год ваять, там дикое количество деталей — и, наверняка, совершить многомиллионную сделку. Как раз достаточно удачную, чтобы потом выпить за это шампанское под бой курантов. Новый Год было решено праздновать дома, втроем.

Ну как решено — меня поставили в известность. И когда-то давно, в прошлой жизни мне бы это польстило. Я бы подумала, что это говорит о моей избранности. Но не сейчас.

В этой счастливой суете я вдруг остро почувствовала, сколько жизни во всех этих людях, даже в хозяине дома… сколько у них интересов, планов, желаний… и насколько я пуста по сравнению с ними.

Совершенно картонный персонаж.

Воспользовалась тем, что все заняты, надела спортивный костюм и выскользнула из дома. Велик, дорога, деревня, море… Может и правда удасться продышаться.

— Alone, but not lonely (Одна, но не одинока).

— Still not necessary. Today is a big deal, everybody should be happy (Все равно нет нужды. Сегодня особый день, каждый должен быть счастлив).

Я снова пожимаю плечами.

Но когда он присаживается рядом и протягивает мне бутылку пива, которую выудил из рюкзака — не возражаю. Может его внимание и не делает меня счастливой, но хотя бы не одной.

Мы долго сидим и молчим. Похоже, он изучал язык только по курсу “английский для пикапера” — говорить ни о чем отвлеченном не может. Да и у меня так себе с болтовней. Поэтому да, мы больше молчим.

Смотрим на море.

Оно невероятное сегодня. Всех оттенков синевы, особенно яркой по сравнению с каменистым блеклым кусочком суши. И небо — низкое, облачное, подсвеченное. Солнца уже почти нет, я даже подмерзать начинаю, но уйти — невыносимо. Настолько восхищает меня красота сизого низкого неба, переливающегося сиреневым…

Наверное меня так пришибло этой картинкой — контрастной на фоне того дерьма, что творится в моей душе — что я воспринимаю настоящим волшебством предложение нового знакомого прокатиться на лодке.

Их несколько, рыбацких лодок, здесь на берегу, одна — его отца. Он меня покатает. Он с радостью. Вот что я улавливаю из отдельных слов. И киваю, иду к ней — самой обычной, как в российской деревне какой-нибудь. Ни мотора, ни модного цвета — это ведь тоже обычная рыбацкая деревня. Испанская. И помогаю толкать ее в воду. А потом сижу, очарованная. Этой лодкой, как мы плывем, парнем, который забивает на английский и что-то постоянно говорит на испанском, показывает руками то в одну сторону, то в другую, смеется, говорит — и я тоже смеюсь, и киваю, хотя ни слова не понимаю…

В момент все меняется.

Я такого никогда не видела… даже не думала, что такое возможно. Когда в один миг ласковое море превращается в неукротимый океан, желающий сбросить со своих волн наглецов, посмевших выбраться на воду в такую погоду. Сначала на нас будто блеклая пелена опускается, а потом облака из сизых становятся черными, давящими.

И мой испанец, демонстрировавший что-то, стоя вместе с веслом, это весло теряет от внезапно нагрянувшего волнения. Орет, ругается… И тут же обрушивается дождь. А мы далеко от берега уже — и паника такая, что я замираю неподвижно, не в силах поверить, что все могло так резко перевернуться…

Мне прилетает пощечина. Такая, что голова дергается и тут же начинает гудеть.

Я хоть в себя прихожу. Осознаю тот кошмар, в котором мы оказались. И когда парень снова меня встряхивает, за плечи, и орет “Swim! Swim!” понимаю, что это действительно выход. Лучше уж так, чем на неуправляемой лодке быть утянутой в море — а то только и ждет…

Я скидываю ботинки и без лишних слов прыгаю в воду, пока мы еще вполне способны доплыть до берега.

Ледяная!

И волной захлестывает…

А дальше кошмар превращается в непрекращающийся по ощущениям кошмар.

Вода залепляет глаза, нос, нас толкают волны, заливает ветер, лодка, за которую мы держимся и которую тоже толкаем к берегу, используя по умолчанию ноги вместо мотора, так и норовит выскользнуть из под онемевших пальцев — и выскальзывает один раз, меня успевают перехватить, ругаясь…

И холод, бесконечный холод…

Может какой-то чемпион и доплыл бы за минуту. Может и шторм был не девятибалльный. Но для меня это превращается во что-то настолько жуткое и смертельно опасное, что я впервые в жизни начинаю за эту жизнь бороться.

Что я за дура была, когда говорила, что мне плевать на все? Сдохну и ладно… Я не хочу подыхать! Нет! Я еще столько не успела сделать!

С внезапной ясностью, уже когда мы близко к берегу, и к нам бегут-плывут какие-то люди и тянут и меня, и парня, и лодку на этот самый пляж, на котором я совсем короткое время назад отдыхала, я еще понимаю, что и то, что я делала с собой, не стоит называть жизнью.

Даже проведенное время с Бариновым.

Что бороться за каждый следующий вздох стоило точно не радитого, чтобы стать его резиновой куклой.

Понимаю и плачу… от облегчения. На этом мокром пляже принимая для себя окончательное решение, которое я в тот момент не могу осознать. Плачу, обнимая каких-то испанских женщин, которые переодевают меня в свою одежду в незнакомом доме — телефон и кошелек безнадежно испорчены, а ключ от велосипедного замка утерян. Плачу, когда нервно смеюсь: какой-то бородатый мужик дает “моему” испанцу затрещину, а потом крепко обнимает его. Плачу, когда ем и пью не понять что — я не чувствую вкуса… Наверное, алкогольное пью, потому что меня ведет и уносит…

В дом Барина я попадаю уже в полной темноте. Чуть ли не на пальцах объяснив испанцам дорогу.

Дом светится. Я — тоже. Изнутри. Не светится барин, который распахивает дверь и начинает что-то орать, что-то про телефон и как я его достала… А потом затыкается и изумленно моргает, осознавая, что он видит. Кажется на мне сто слоев чужой одежды и владельцы этой одежды на своей тарахтящей машине привезли сюда, и что-то многоголосо объясняют, он пытается ответить…

Потом я все-таки оказываюсь внутри. Стою, пошатываясь. Голова гудит — может я ударилась все-таки? Ноги не держат, а глаза слипаются… Я мельком смотрю на часы в холле — уже одиннадцать вечера — и поворачиваюсь к Ивану. И смеюсь. Ну смешно мне, вот и смеюсь. А он смотрит на меня так странно… У него ужас в глазах… кажется. И может даже не от моего вида, а от… Не знаю. Мне сложно сконцентрироваться.

Разве что на себе.

Себе я сегодня позволяю все.

Я выжила. И хочу дальше жить.

— Знаешь, я поняла, — вырывается из меня хриплое. — Ты — мудак. Ты был таким и остался. В этом твоя честность… не притворялся, нет. Это я сама притворилась, что ты можешь измениться. Что меняешься ради меня. Я ошиблась. Это я пыталась измениться ради тебя, играть по твоим правилам, но…

Я перевожу дыхание, наслаждаясь откровенным изумлением в глазах мужчины. Я сказала это? Наверное и правда пьяна. Или просто решила быть честной…

А потом вижу застывшего в дверном проеме растерянного Ярика.

— Прости, Ярка, что тебе это приходится слышать, — и снова поворачиваюсь к Ивану, — В общем, я не хочу больше этого делать. И повторю то, что сразу тебе сказала, еще при знакомстве… Иди ты на хрен!

Вспоминаю кое о чем важном и добавляю:

— Ах да, и с Новым годом.

Мой монолог немного портит, что после него я валюсь в обморок…

Но какая разница?

Я же не знаю об этом.