Глава 11

Карим

— Почему ты уехал? — задает вопрос Софа, толком не успев переступить порог квартиры, в которой ей придется бок о бок со мной прожить целый год.

Замираю за ее спиной, скольжу жадным взглядом по позвонкам, острым лопаткам и думаю о предстоящей ночи, которую мы вынуждены провести порознь. Даже в полумраке квартиры она красивая. Слишком красивая, чтобы к ней не прикоснуться.

Тяну руку с неимоверным желанием провести подушечками пальцев по ее бархатной коже, ощутить ее мягкость. В голове словно молнии вспыхивают картинки с видом ее податливого тела. Она запрокидывает голову, подставляя под мои губу упругую грудь, выдает тихое «ах», от которого мурашки разбегаются по телу.

Прикрываю глаза, вдыхаю сладкий аромат духов.

— Почему ты молчишь? Не знаешь, что ответить?

Отдергиваю руку, отворачиваюсь к в строенному шкафу-купе. Трясу головой, прогоняя слишком откровенные картинки. Кажется, меня несет в противоположную сторону от договоренностей. И это большая проблема!

Взгляд вправо. Зеркала в пол отражают молодоженов, только каждый из них несчастлив по-своему. Грустно усмехаюсь, скидываю туфли и молча направляюсь в гостиную. Мне срочно нужно выпить. Намного больше, чем я смог себе позволить на банкете.

Без лишних пояснений я понимаю ее вопрос. Понимаю и впервые не знаю, какие подобрать слова, чтобы она меня поняла и не возненавидела еще больше. Внутри царит хаос. Я просто не в состоянии с собой справиться. Что бы я не сказал — она не поверит.

— Я должен был быть с отцом.

В ту ночь он попал с инсультом в больницу, и мне срочно пришлось лететь в Питер. У нас с ним были свои договоренности, которые нежелательно было нарушать, не подготовившись.

— Ты нужен был парням… после, — ее голос срывается, вынуждая меня отвернуться.

За окном стоит ночь. С тридцатого этажа как ладони видны огни города. Скольжу усталым взглядом по открывающемуся виду и натыкаюсь на отражение. В окне, благодаря напольной подсветке, что создает в гостиной полумрак, видно отражение моей жены. Губы закушены до крови, брови насуплены, а в глазах пылает лютая ненависть.

Она ненавидит меня! Считает предателем. А ведь я был с парнями, помогал им выбираться из проклятых лап смерти, молил всех богов мира, чтобы ребята остались жить.

Я был с ними, но не с ней.

Уже тогда я не нужен был ей. Сейчас подавно.

Резко развернувшись, открываю бар. Достаю виски и два бокала, молча разливаю алкоголь. До сих пор внутри все сжимается, когда вспоминаю прошлое. Прошло восемь лет со дня аварии, а ребята до сих пор продолжают сниться.

В той страшной аварии, из-за которой распалась наша группа, едва взлетев на вершины хит-парадов, погибли наши друзья. Жмурюсь, запястьем потирая висок и возвращаясь в прошлое. В тот момент, когда оборвалась жизни Грега и его невесты, я легко отделался несколькими ушибами. Перелом ключицы, рассеченная бровь и гипс на правой ноге по самые яйца. Я думал, что это конец света, но ошибался. Через две недели, не приходя в сознание, нашу компанию покинула Аля.

Алевтина, девушка Лиса. Он как раз только пришел в себя, разрывался на части и звал ее ревом раненого дикого зверя. Я боялся смотреть ему в глаза, боялась увидеть в них ненависть. До сих пор помню, как уговаривал ребят отправиться в гостиницу именно тем злосчастным маршрутом. Они сопротивлялись, смеялись и шутили, хотели продолжить вечер после концерта в боулинге. Но, услышав мои доводы о завтрашнем тяжелом дне, сдались. Кто знает, окажись они смелее, может быть остались бы живы.

За месяц1 до концерта отец пришел в себя и выдвинул мне счет. За учебу, за новую гитару, за курсы иностранного языка, да и в целом за карманные расходы. Он не хотел брать с меня денег, ему нужен был я как наследник, как продолжатель рода и сердце его компании. Играя в группе, я понимал, что это ненадолго. Его псы то и дело ошивались рядом, всегда были наготове, чтобы в любую минуту упаковать нерадивого сынка и доставить к отцу.

Я сопротивлялся его власти, планировал держаться от него как можно дальше и не понимал, как Петр Савельевич может с ним дружить. Они абсолютно разные, у них из общего только охота. На ней они и встречались чаще всего.

Я решил пойти против отца, отказаться от наследства, но вынужден был быстро заткнуться. Отец быстро выяснил состав группы и довольно доходчиво объяснил, что ждет нас, если я взбрыкну. С первого и до последнего концерта мы выступали в масках, никто и никогда из фанатов не знал, как мы выглядим. Даже сейчас стоит упомянуть группу Black Raven, у людей в голове начинают крутиться шестеренки, а память подбрасывает рок-группу, в которой четверо парней и все с масками на лицах. Ворон, Лис, Панда и Медведь.

В день, когда я первый раз увидел Софи, мы тоже выступали в масках, и до того смешно было слушать ее восхищение, оказавшись рядом в ином облике.

— Я был с ними... на расстоянии.

Выпиваю залпом виски, наливаю еще. Мне больше нечего ей сказать.

— Нет, не был! — кричит, срывая с головы белоснежную фату и швыряя ее под ноги, позволяя той парить, словно перышко, на пол. Прическа распадается, темные локоны опускаются на плечи. Замираю, впитываю в себя ее облик. Красивая и такая желанная. — Ты отделался лишь легкими ушибами и свалил в столицу, к папочке. Грега нет, Машки нет, Альки больше нет. Ты вообще знаешь, что Лис бухал не просыхая, а тебя, его лучшего друга, не было рядом! Ненавижу тебя!

Хочется заорать, что «знаю», потому что бухал вместе с ним. До потери памяти, до потери сознания. Но вместо это в один прыжок оказываюсь рядом с ней, резко хватаю за горло и впечатываю в стену, прижимая ее хрупкую фигуру своей массивной, чтобы не брыкалась. Ловлю ее ненавидящий взгляд и шепчу:

— Ты права... их больше нет, но, чтобы ты понимала, я, пожалуй, все-таки открою тебе маленькую тайну — вместе с ними могли были уйти и Лика с Матвеем. Мне пришлось вернуться к отцу, чтобы он оплатил им операции. Продать свою душу дьяволу и пахать на него. И, чтобы ты понимала, я ненавижу своего отца больше жизни!

— Пусти, — хрипит, цепляясь ногтями в запястья.

Отпускаю, возвращаюсь к окну, по пути прихватив бутылку с виски. Ну вот я и высказался, только кому от этого стало легче? Ей, когда сорвался, как последний мудак, и причинил боль, или мне, от того, что она все знает? Качаю головой, не до конца веря в происходящее.

Я не понимаю, зачем она делает это сейчас. Зачем она намеренно ворошит прошлое, пытается выставить меня в хреновом свете, если сама ни хрена не знает?

— Концерты. Вы могли оплатить операцию с них… ты мог остаться.

Ни хрена она не знает!

Усмехаюсь и поворачиваюсь к ней. Стоит в свадебном платье в центре гостиной, руками растирает шею. Взгляд опустошенный, просто никакой. Стискиваю челюсти, желая расхерачить тут все. Какая же она наивная! В ее голове просто нет представления, на какие бабки мы тогда встряли.

— Да, могли бы, если бы не отказались от дальнейших выступлений. Неустойка. У нас ничего не осталось.

В пункте, подразумевающем неустойки, мне всегда виделись страшные суммы. И, как показала жизнь, не зря.

— А дома? Квартиры? Машины?

— Все было продано. Да и не так много у нас было своей недвижемости.

Абсолютно все.

— Но…

— Не стоит забывать, что то было турне. Больше десятков концертов и тысячи проданных билетов, — прикрываю глаза, вспоминая тот ажиотаж и кошмар одновременно. — Мы словно предчувствовали и заранее накатали на каждого доверенность на продажу имущества в экстренных ситуациях. Сама знаешь, у Машки та еще интуиция была.

— Ты все продал? — шепчет ошарашенно, на ощупь ища диван, чтобы присесть.

— Мне пришлось.

Снова отворачиваюсь. Не могу видеть ее слезы и боль в глазах.

— Прости.

— Иди спать.

Она уходит.

Я слышу, как она взбегает по лестнице, как цокают каблуки, которые она до сих пор не удосужилась снять, слышу, как яростно хлопает дверь ее комнаты. Устав держать в себе накопившуюся боль, с ревом раненого зверя швыряю бутылку виски, наполовину полную, в кирпичную стену. Осколки разлетаются по темному паркету, несколько падают около ног, символизируя мою жизнь.

На хрена я ввязался в фиктивный брак именно с ней, до сих пор не могу понять. Если бы не ее отец, что так сладко заливал в уши об опасности для любимой внучки, я бы тысячу раз подумал, прежде чем ввязываться в эту авантюру и вешать брачный венец на шею. Придумал бы, как договориться с акционерами, нашел бы, на что надавить.

Но в плане Софи я слабак. А тут еще и маленькая девочка, ее дочь. И я до сих пор помню, что такое нелюбовь отца. Боль, страдание и разъедающая внутренности обида.

Маленькая девочка, с которой я еще не знаком, тронула мое холодное сердце и заставила изменить решение в ее пользу. Я оказался не в силах сопротивляться крохе, которой грозит опасность от родного отца. Да и ублюдок Саяров сыграл свою роль. Я ненавижу его всеми фибрами души, и мне за радость ему досадить.

А теперь что?

Мы женаты, но между нами огромная пропасть с размером Большой каньон.

Устало падаю в кресло, отчаянно хватаюсь за волосы и тяну, причиняя себе дикую боль. Мне больно. Только боль эта, сука, душевная, разрывает изнутри, а не физическая. А как же хочется наоборот.

Я не до конца еще понял, почему отец Софи после смерти моего отца решил продать свою долю в компании именно мне. Он как будто чувствовал, что, если у меня вдруг появится возможность, я вернусь в родной город. Что мне нужен гребаный якорь. Так и произошло. Своего зятя как родственника и управляющего он, походу, даже не рассматривал. Стоит признать, это наводит на странные мысли, заставляет задуматься о многих вещах.

Петр Савельевич всегда относился ко мне доброжелательно, всегда готов был помочь. Он был ближе родного отца, за что я искренне ему благодарен. И уверен, если бы я сделал предложение Софи, он бы не отказал мне. Но мой отец…

Всегда державшийся на расстоянии после развода с мамой неожиданно взбрыкнул. За двадцать лет своей жизни я видел его раз десять, но даже этот факт ему не помешал строить мое будущее. Он решил все за меня. Решил, что знает, как для меня будет лучше. Плевать он хотел на мои желания, на мою любовь к музыке.

Он всегда был против музыки, хотел женить меня по традициям, жену нашел, к себе переманивать начал в северную столицу. Но для меня она была чужая.

Все изменилось после аварии, когда мы потеряли все…

Я помню, как взрослый парень отчаянно ревел, как он сорвал голос, когда узнал о смерти своей девушки. В тот вечер она сбежала из дома, чтобы попасть на наш концерт, чтобы провести с ним время. У Али вообще была странная семья. Мачеха, две противные сестрицы, что вечно норовят подпортить ей жизнь, и отец-подкаблучник, постоянно пропадающий в командировках. Именно она, мачеха, глазом не моргнув, заявила, что Лис убил ее девочку.

Девочку она ненавидела и мечтала от нее избавиться при каждом удобном случаи. Мы не раз становились свидетелями их ссор. И каждый ужасались и не понимали, как можно быть такой жесткой. Сначала я не поверил ее словам, искал оправдания, разговаривал с врачами, но все безрезультатно. Алю перевели в другую больницу спустя две недели, ей требовалась операция. Там ее и не стало.

Матвей и Лика были на волоске от смерти. Обоим требовались сложные операции, одну из них делали за границей. У Матвея в трех местах был поврежден позвоночник, нельзя было долго тянуть. Плюс требовался долгий курс реабилитации, иначе у него были все шансы остаться в инвалидном кресле навсегда. Видя пустоту в глазах Лиса, видя Лику, которую поддерживает аппарат ИВЛ, и зная, что Матвей может остаться без ног, я решился на отчаянный шаг.

— Сука! — рычу, понимая, почему Софи так неожиданно взбрыкнула.

На нашей свадьбе был Матвей с женой и Лис. Один.

Он так и не женился.