Глава 17

Карим

На кухню влетаю взъерошенный и заведенный до предела, не исключаю, что из ушей валит пар с удушающим ароматом ненависти. Когда надо, я всегда умею держать себя в руках и анализировать сложившуюся ситуацию здраво. Но в этот раз что-то пошло не так. Да черт возьми! Все пошло не так.

Признаю, давненько меня никто так не выводил из себя. Сегодня Софи побила рекорд десятилетней выдержки. Это надо же додуматься умолчать о таком важном событии в моей жизни? Ладно, нашей жизни. Стопроцентный беспредел, срочно требующий разбирательства. И боюсь, оно ой как не понравится, потому я чертовски зол и кое-как держу себя в руках. Дерни кто меня в данный момент, и я взорвусь, как граната с выдернутой чекой, брошенная в толпу безобидных людей. Разнесу к чертям все, что подвернется под руку и покажется лишним и не имеющим смысла. И вряд ли стану разбираться, кто виноват, а кто так — мимо проходил.

Горько усмехнувшись, хватаю кружку из сушилки, наливаю холодную воду прямо из-под крана. Умом я понимаю, что необходимо успокоиться и обо всем поговорить, но как, сука, это сделать, не представляю.

Меня трясет, еще немного — и кружка выскочит из рук и разобьется вдребезги. Прямо как моя жизнь когда-то давно. Сейчас она состоит из собранных воедино осколков прошлого. В памяти хранятся самые счастливые моменты той самой жизни. Моменты, где я был счастлив и, пожалуй, самое главное, был собой. Внешне моя жизнь выглядит красиво. У меня есть все, о чем может мечтать мужчина в тридцать лет: квартиры, автопарк дорогих автомобилей, фешенебельные курорты раз в неделю. Но на деле это лишь картинка, которая никак не заменит пустоту в душе.

Стоило мне хоть немного подумать о прекрасной жизни, планы на которую я строил еще утром, стоя у окна и любуясь утренней городской суетой, как она меняет курс. Кардинально так меняет, внося свои коррективы. Просто ставя меня перед фактом. Самое паршивое, что никакие мои действия и решения уже ничего не изменят. Я отец! И точка.

И если час назад в аэропорту я ощутил на своей шкуре, какого это, видеть ребенка, похожего на тебя самого в детстве, то сейчас остро ощущаю потерянные годы.

До сих пор не могу поверить — у меня есть дочь!

Отставив в сторону кружку, стискиваю челюсти и облокачиваюсь на кухонный остров, чувствуя, как от сердца разливается лавина тепла и прокатывается по всему телу, задевая все болезненные участки. Даже те, которые я давно считал атрофированными. Какая бы паршивая ни была ситуация, но это тепло согревает изнутри, придает сил для совершения будущих подвигов. Мысль о том, что у нее есть ребенок (мой ребенок!), согревает.

Не пойму, рад ли я этому событию или все же нет. Хотя о чем это я? Конечно, рад! Безумно рад! Будь любая другая на ее месте, я бы задумался, как вести себя с ней и ребенком, начал бы планировать нашу жизнь врозь и выбирать дни для встречи с ребенком. Связывать жизнь с нелюбимой женщиной я бы ни за какие коврижки не согласился, что касается ребенка, то здесь все понятно. Мерзавец тот папаша, что откажется от своего продолжения. Ребенку я бы помогал всем, чем помог. Начиная с совместно проведенного времени и заканчивая финансовой поддержкой. И никогда! Никогда в жизни не пошел бы против его мечты!

Какие бы отношения между мной и матерью ребенка ни сложились, он не виноват и ни в коем случае не должен нести ответственность за поступки родителей.

С Софией все иначе. Все наперекосяк. Я готов был принять ее и дочь, даже не зная, что девочка и моя тоже. А сейчас, когда знаю правду… Оттягиваю ворот пуловера, делаю глубокий вдох. Так, что легкие обжигает. Отчаянно трясу головой, изо всех сил пытаясь вернуть себе равновесие и перестать наконец злиться. Мне не хватает слов, чтобы описать мое состояние. Наверное, от того, что отчасти я и сам здорово виноват в случившемся. Если бы я тогда остался, если бы позвонил ей сам… Ох, сколько этих «если бы» еще было, но я все посрал. И обвинять в умышленном молчании Софи как минимум глупо, у нее явно на то есть причины, которые мне только предстоит узнать.

Закрываю глаза, представляя нас вместе. Я, она и наша дочь! На удивление, у меня выходит очень даже неплохо. До поры до времени…

— Карим.

Твою налево!

Вот какого черта она сейчас лезет под руку? Никогда не поверю, что София забыла про мой вспыльчивый характер, из-за которого от меня шарахались многие. Особенно во время финальной репы. Перед концертами я всегда нервничал, и все знали, что лучше меня лишний раз не трогать. Сейчас будто прошлое нахлынуло — ощущения те же.

Выпрямившись, закатываю рукава пуловера. Медленно оборачиваюсь и облокачиваюсь на кухонный гарнитур. Я смотрю на нее взглядом, не обещающим ничего хорошего. София дергается, неуверенно делает шаг назад, упираясь поясницей в барную стойку. Оттягивает рукава, пряча в них руки, стирает с раскрасневшегося лица дорожки слез. Отворачиваюсь, чувствую, как изнутри начинает разъедать жалость. К кому? К женщине, что скрыла от меня мою дочь? Не иначе как безумие.

— Карим, я… я х-хотела…

— Замолчи, — перебив ее на полуслове, я не позволяю закончить произнесенную фразу, которая, да я просто уверен на все сто процентов, стала бы последней каплей перед моим взрывом. Я и так на грани.

Софа резко замолкает, неуверенно делает шаг вперед и хватается трясущимися руками за кухонный остров, не спуская с меня ничего не понимающего взгляда. Она реально не понимает, как мне сейчас сложно держать себя в руках. Я ведь могу сорваться и наговорить таких вещей, что за всю свою странную жизнь не отмоюсь потом.

— Карим, я понимаю, но и ты пойми…

— Замолчи! — рычу, напоминая себе раненого зверя. И ведь я ничем не лучше него.

Всматриваюсь в лицо девушки, ради которой восемь лет назад готов был горы свернуть, и ни хрена не понимаю, почему она так с нами поступила. Сталкиваюсь с потухшим взглядом, напоминающим мокрый асфальт. В нем плещется тоска и дикая боль. А еще смирение.

Она, как никто другой, понимает, что теперь пленница в золотой клетке. В клетке, в которую вошла добровольно. София знала, что рано или поздно я узнаю про дочь, и готовила меня к этому. Теперь я понимаю, к чему были все ее разговоры о ребенке, которые она заводила якобы невзначай. Подготавливала почву, видимо, надеясь, что я разревусь от счастья и прощу ей восемь лет молчания. Какая же она глупая.

Смотрю на нее, такую хрупкую и сломленную судьбой-злодейкой, и все равно хочется прибить к чертям собачьим. Ее — за молчание. Себя — за слабость перед ней. Ноги так и норовят шагнуть к ней, руки чешутся обнять и приласкать. Успокоить и пообещать, что все будет хорошо. Только голова, что все еще находится на плечах и здраво мыслит, не позволяет сделать этот роковой шаг.

Шаг навстречу собственной погибели.

До сегодняшнего дня у меня ни разу не было мыслей о том, что Софи способна на предательство. Самое ужасное и непростительное предательство. Она прекрасно знала, что такое я не спущу, знала и молчала столько лет. И даже взять настоящее время — она хранила молчание больше месяца. Тянула, приручала, будто кота к лотку. Только я не кот, а новость о дочери… А к черту!

Факт остается фактом. Она, сука, ранила меня в самое сердце. Хладнокровно. Одной кареглазой девочкой с милыми ямочками на щеках убила веру в любовь, разрушила хлипкое доверие между нами. Растоптала последние крохи надежды на счастливое совместное будущее. После того, что мне довелось узнать, мое доверие к ней рухнуло, как стена. Осталась лишь пыль, что мешает видеть истину. Со временем она осядет, и я прозрею, но это будет потом. А сейчас… Я не верю ей. Звучит как приговор, но иного нет.

— Карим. — Опять двадцать пять.

Грустно усмехнувшись, качаю головой, давая понять, что нет, еще рано что-то мне говорить. Я не до конца остыл. И не всю еще информацию успел переварить.

Ну почему, почему она молчала целых восемь лет? Да что я такого, в конце концов, сделал, что не заслужил знать о ней? О своей дочери. Своей крови и плоти.

А она красивая. Даже очень. Я успел ее разглядеть в зеркале заднего вида, когда возвращались домой. Длинные пушистые ресницы подчеркивают глаза цвета гречишного меда, в которых без устали пляшут бесенята, даже несмотря на показную серьезность девочки. Пухлые щечки с забавными ямочки, которые хочется ущипнуть, напоминают меня на детских снимках. Мои щеки тоже все хотели потрепать, спустя двадцать пять лет я наконец понял причину. Это действительно выглядит мило. Особенно то, что малышка активно провоцирует на это Софу, а затем заливается звонким смехом. Ее смех словно маленький колокольчик, звон которого заставляет улыбаться снова и снова. Я и улыбаюсь как самый настоящий дурак, когда слышу ее смех.

У меня был час, чтобы ее рассмотреть и попытаться поговорить. За столь недолгое время я успел подметить для себя важные детали, которые, скорее всего, мне пригодятся в будущем. Когда Амира смеется, она запрокидывает голову, демонстрируя ряд молочных зубов, которые на грани выпадения. Это выглядит забавно, пока оставшиеся на месте. Хмурится, когда о чем-то размышляет. Она становится такой серьезной, что впору рассмеяться, но я не могу себе такого позволить. Меня волнует смена ее настроения намного больше, чем цифры на фондовом рынке. Внутри будто все замирает, когда она покусывает губы или указательный пальчик и смотрит какое-то время в одну точку, о чем-то серьезно раздумывая. И отмирает, когда она, довольно улыбнувшись, несколько раз кивает, отчего ее хвостики начинают подпрыгивать, напоминая пружинки.

Красотой она пошла в маму, а вот характер достался мной. Я успел заметить, когда возвращались домой. Ее упорству смело можно позавидовать, а вот вспыльчивость не помешает охладить. Она никогда не была мне полезной, наоборот, благодаря этой отрицательной черте я в молодости наворотил столько дел, что охренеть можно, если начну перечислять. Достаточно того, что потерял Софи и не знал о дочери.

Амира, моя девочка. Маленькая хохотушка и болтушка.

Не знаю как, наверное, чудом, но мы быстро нашли общий язык. Вышли на понятную только нам волну. Подсознательно мы оба хотели узнать друг друга получше. Понять, кто из какого теста слеплен.

Всю дорогу Амира болтала без умолку и не пыталась скрыть свою любознательность. Ее интересно абсолютно все, начиная с моего детства и заканчивая местом работы и должностью. Последнее ввело меня в заблуждение, я не совсем понимал, зачем такая информация семилетке. Наш разговор можно было сравнить с пинг-понгом, мы стреляли в друга вопросами. Я спрашивал то, что меня интересовало в первую очередь и до чего в тот момент мог додуматься, она с удовольствием отвечала на все мои вопросы, а потом мы снова менялись местами. Изредка в разговор вступала Софи, внося коррективы в нашу громкую беседу. Больше она отмалчивалась, отвернувшись к окну и думая о своем. Иногда на ее лице проскальзывала улыбка, и я понимал, что она вовсе не против того, чтобы я познакомился с дочерью. Она не препятствовала нашему знакомству, но и многое не одобряла. Не одобряла, но и старалась не вмешиваться.

Улыбаюсь, вспоминая каверзные вопросы дочери, которые загнали меня в тупик, смотря на Софу. Я настолько сильно погрузился в воспоминания получасовой давности, что до меня не сразу дошло происходящее. София стоит на прежнем месте и, прикусив нижнюю губу, тихо поскуливает.

Ее слезы причиняют адскую боль, выворачиваю и так раскуроченную душу наизнанку, заставляют тело реагировать против воли хозяина. Кое-как взяв себя в руки, облокачиваюсь на кухонный остров, руками цепляюсь за края столешницы. Будет хреново, если я сорвусь и помчусь ее успокаивать. Абстрагируясь от ситуации, игнорирую всхлипывания Софи и произношу тихое, но емкое «спасибо».

Софи замирает, смотрит на меня недоуменно. Ей требуется несколько долгих секунд, чтобы понять смысл моих слов. Слегка улыбнувшись, она кивает, а я снова ненадолго погружаюсь в прошлое.

Амира. У мусульман это означает принцесса. А еще так звали мою бабушку.

Жмурюсь, подушечками пальцев растираю виски, а перед глазами, будто кадры старой киноленты, мелькают картинки из прошлого. Где я, счастливый пацан, от рассвета до заката гонял с пацанами на поле мяч и ждал, когда бабушка поведет домой Буренку и заберет меня с собой.

— Где бы ты сейчас хотел оказаться? — шептала Софи, утыкаясь носом в плечо и согревая теплым дыханием.

Ее локоны рассыпаются на моей груди, вызывая легкую щекотку при малейшем движении. Зарываюсь в них рукой, сквозь пальцы пропускаю темные пряди и жмурюсь от получаемого удовольствия. Не могу сказать, как мы пришли к такому вопросу, но внезапно ответ появляется на языке и срывает быстрее, чем я успеваю его осмыслить.

— В деревне у бабушки, — тишина становится осязаемой и, набравшись храбрости, я решаю поделиться с ней самым сокровенным. — Для меня она особенная. Когда мне становится плохо, я спешу к ней, чтобы просто попить чай с любимым пирожками, которые она всегда для меня печет с неописуемой любовью. Когда хорошо — я тоже спешу к ней. Но на этот раз, чтобы поделиться хорошими новостями. И сейчас хочу к ней, но только чтобы познакомить ее с тобой. Я чувствую, что ты ей понравишься.

Я не вру ей. Прекрасно знаю, что правда дороже лжи, а ложь, какая бы она красивая ни была, рано или поздно всплывет на поверхность и разрушит то, чем мы дорожим больше всего на свете.

Бабушка Амира — единственная женщина со стороны отца, с которой я продолжаю общаться и видеться по сей день. Она замечательная женщина, а еще очень мудрая.

— А как зовут бабушку?

— Ее зовут Амира.

«Мою дочь тоже зовут Амира. Моя маленькая принцесса. Спасибо за имя, София», — мысленно благодарю Софу и замираю на полуслове. Резко распахиваю глаза и упираюсь в нее ненавидящим взглядом. Воспоминание о потерянных годах возвращается так внезапно, что кажется, будто сносит лавиной. И накрывает с головой, приводя в сознание. Становится больно дышать, перед глазами расплывается картина происходящего. И даже Софа не шевелится, видя резкую смену моего настроения.

Твою же…

— Какого хрена? Что я такого сделал?

— Какого хрена? Что я такого сделал? — срываюсь на крик и, в два шага преодолевая расстояние между нами, хватаю ее за плечи и трясу, будто тряпичную куклу. Хотелось бы от души, но совесть еще не до конца меня покинула.

В себя прихожу, когда ловлю звериный страх на дне светло-серых глаз. Резко отпустив, отступаю назад и запускаю руки в волосы. Твою же… Прикусываю изнутри щеку, так что чувствуется металлический вкус крови. Это немного отрезвляет. Искоса смотрю на Софу и чуть ли не реву в голос. Она бледнее моли. Я напугал ее, чертов мудак.

— Почему ты не сказала, что у меня есть дочь?

— Я не нужна была тебе, — выплевывает, впиваясь в меня ненавидящим взглядом.

— При чем здесь ты?

— Да при том!

Она плачет. Нет, не так. Она ревет. У нее самая настоящая истерика, которую только способна закатить поистине обиженная женщина. Заливается слезами, то и дело успевая смахивать их с лица.

Я молчу, запрокинув голову и злясь на себя еще больше из-за происходящего. Ты ж погляди, не нужна она мне была. Нужна. Еще как нужна! Как донести это до нее? Да я подыхал без нее все эти годы. Как сопляк, мечтал о нашей встрече и словах, что скажу ей. Я готов был простить многое, даже измену с Саяровым, но не дочь, про которую она умышленно промолчала.

— Значит, так, — замолкаю, переваривая внутри себя поток информации и подбирая нужные слова. — Как бы ни сложились наши с тобой отношения за этот год, дочь останется со мной.

Тишина. Слышен только топот детских ног и музыка, доносящаяся со второго этажа. Предвкушая приближающийся армагеддон, медленно поворачиваю голову и ловлю на себе испепеляющий взгляд. Честное слово, могла бы испепелять взглядом, я бы уже давно превратился в пепел.

Внутри меня всего передергивает, но я держусь, как стойкий оловянный солдатик. Плевать, что слова, вылетевшие из моего рта минуту назад, заставляют чувствовать себя паршиво. Назад дороги уже нет, она сама ее уничтожила. Взорвала, разнесла к чертям, не успев залатать ямы.

— В смысле с тобой? — выдыхает сипло.

— В прямом. После истечения срока договора я не стану держать тебя силой. Ты вольна делать все, что захочешь, но дочь останется со мной.

Скоропалительное решение, которое дается мне с трудом и приводит в ярость Софи, кажется самым разумным в сложившейся ситуации. Софи бывает вспыльчива, ей не составит труда упаковать чемоданы и, забрав с собой дочь, покинуть страну. Я решаю обезопасить себя. Подарить себе возможность подружиться с дочкой. Сделать так, чтобы она полюбила меня, и уже потом сказать, что я родной отец.

— Ни за что! Слышишь меня? Ни за что в жизни я не оставлю ее тебе! Тебя не было рядом целых восемь лет. Ни когда я была беременна, ни когда она родилась. Я не оставлю ее тебе!

Софи рычит, вставая в боевую стойку. Несомненно, привлекая своим поведением внимание. Скользя по ней заинтересованным взглядом, я усмехаюсь. Складываю на груди руки и облокачиваюсь на кухонный остров. Внимательно слушаю все, что вылетает из ее милого ротика, наивно пытаясь понять смысл слов. Не хрена не выходит.

Я злюсь. Ужасно сильно злюсь. Заметив резкую смену моего настроения, Софи резко замолкает, впивается в меня немигающим взглядом, и я понимаю, что, кажется, переборщил. Отворачиваюсь, утыкаюсь взглядом в черную мраморную столешницу. В голове одна за другой крутятся мысли. Может, стоит сказать ей, что я пошутил и не собираюсь забирать у нее дочь. Но куда деть семь лет жизни без нее? Нет уж, пусть помучается с мыслью, что не все так гладко.

Стоит подумать о времени, а это ни много ни мало целых восемь лет, как злость возвращается с новой силой. И все мысли о том, что я оставлю дочь себе при любом раскладе, становятся чистой правдой. Я ни за что в жизни не отдам Амиру! Сдохну без этого маленького ангелочка.

— Оставишь, — кричу, не поворачиваясь к ней лицом. — И не вздумай со мной спорить. Ты знаешь, я сильнее тебя и мне не составит труда сломать тебя. В твоих интересах вести себя тихо и играть счастливую жену оставшееся время.

«И, возможно, тогда я передумываю», — додумываю про себя, одаривая ее злорадной улыбкой.

Как никогда раньше, я намерен оставить их в своей жизни, чего бы мне это не стоило. Оставить обеих! Потому что я сдохну, если одной из них не будет рядом. И вообще… нам бы сейчас успокоиться, отдохнуть, а уже утром обо всем спокойно поговорить. Но только Софа никогда не была из робкого десятка, да и прошлое… мутное и не до конца ясное мешает нам нормально поговорить. Возможно, поговори мы спокойно, узнай, что к чему и почему, пришли бы к адекватному решению.

— Карим, — шепчет тихо Софи, делая маленький шаг в мою сторону. Выставив руку в защитном жесте, отрицательно качаю головой, давая понять, что не стоит этого делать. Еще не хватало, чтобы я окончательно сорвался. И так держусь из последних сил, чтобы не набросить и не сжать ее в объятиях. Мудак, честно слово.

— Только фиктивный брак и не больше. Хватит! Я устал от твоей лжи, — выдавливаю из себя.

Прикрываю веки, ужасно надеясь, что сейчас она развернется и убежит к себе в комнату. Но для нее это оказывается слишком просто. Секунда — и щеку обжигает с такой силой, что я невольно сравниваю ее пощечину в раскаленным утюгом. Откуда в такой хрупкой девушке столько силы? Уму непостижимо. Только собираюсь возразить, объяснить нахалке, что со мной так не стоит поступать, как она исчезает. Убежала, только топот ног слышен на лестнице.

Чувствую себя мудаком. Но черт возьми, мне слишком больно. И дело даже не в пощечине, от которой ноет правая часть лица. Нет, у меня болит душа. Столько боли мне еще никто не причинял. И, надеюсь, не причинит. Амира так точно, все-таки она моя дочь. Конечно, это не показатель. Я давно уже не мальчик и прекрасно понимаю, что многое зависит не только от воспитания родителей, но и от окружения. Здесь придется приложить усилия и разузнать, а если что не так, то и лишнее отсечь.

Подумать только, у меня есть дочь!

Только вот незадача — девочка считает меня другом своей мамы и называет «дядя Карим».

— Ненавижу! — рычу, впиваясь руками в края столешницы и опуская голову. Внутри царит самый настоящий хаос, сравнимый только с цунами. Оно сворачивает в тугой узел, выворачивает наизнанку, причиняя адскую боль. Хочется выть волком и крушить все вокруг.

— Все хорошо? — доносится тихий детский голос из-за спины.

Дергаюсь, будто от удара. Несколько раз моргаю, пытаясь собрать мысли в кучу. Голос повторяется, но на этот раз я успеваю уловить тревожные нотки. Не может быть такого, чтобы маленькая девочка переживала за взрослого дядьку. Или может? Оборачиваюсь и вижу ее. Свою малышку.

Слова скопом вылетают из головы, все, на что хватает сил, — кивнуть. Со стороны я, наверное, похож на воскресного папу, который пытается впитать в себя каждую черточку своего ребенка до следующей встречи. Как правило, это очень жадный, ненасытный взгляд. Порой напоминающий безумие. Утренняя бравада улетела, а я и не заметил.

— Точно хорошо? — Амира хмурится, склонив набок голову и покусывая палец одной руки. — Вы странно выглядите.

Бинго!

Усмехаюсь, скользя по ней более адекватным взглядом. По крайней мере, мне так кажется. Девочка от силы достает мне до пояса, и от этого кажется еще милее. Особенно в своей розовой пижаме с единорогом и плюшевым одноглазым зайцем в руке. Присматриваюсь, пытаясь вспомнить, где я его видел. Отчего он кажется мне знакомым.

— Да, все хорошо. А ты чего днем в пижаме бегаешь?

Переступает с ноги на ногу и смотрит на меня задумчивым взглядом из-под шоколадных бровей. В груди разгорается пламя от детского пронзительного взгляда. Стою, боюсь пошевелиться. Мне нравится, когда она так смотрит.

— Спать захотела, — пожимает плечами и уже тише продолжает: — Я пить хочу.

— Конечно. Забирайся на стул, пока ножки не замерзли. — Пока Амира залезает на барный стул и устраивается поудобнее, я думаю, чем напоить ребенка. — Можно молока? — звучит раньше, чем я успеваю подобрать варианты.

Киваю и спешу к холодильнику. Надеюсь, домработница позаботилась о том, чтобы в холодильнике оказалось коробка молока. Нахожу его на верхней полке, стакан беру из сушилки. Заодно достаю свое любимое овсяное печенье с шоколадом. Отрицательно помотав головой, Амира выпивает стакан молока. Улыбнувшись, ладошкой стирает молочные усы и спрыгивает со стула.

— Спасибо.

Она убегает, а я продолжаю сидеть на месте и смотреть в пустой коридор. Ненависть к себе вспыхивает, словно спичка. Вот какого черта я не приехал раньше? Какого черта не нашел ее номер и не позвонил сам? Да потому что группа оказалась важнее нее.

Мудак, одним словом.

Набираю номер друга, заранее зная, что нажрусь сегодня в хлам.

— Занят?

— Нет.

— Скоро буду.