Глава 19

На следующий день после разговора мы поехали. Я не стала ждать осени — потому что поняла: если тянуть, старосты успеют сговориться, придумать отговорки, может, даже найти себе защитника. Надо было приехать сейчас, пока они не ждут, пока страда, пока они думают, что хозяйка — это что-то далёкое и необязательное. Марта согласилась сразу — коротко кивнула и пошла собираться. Гуннар — не сразу, но согласился. Он сказал: «Это риск. Но риск правильный». И мы поехали втроём: я, Марта и Гуннар. Верхом — на гнедой кобыле и на вороном мерине, которых Бертран оседлал для нас: подтянул подпруги, проверил уздечки, погладил лошадей по мордам, что-то шепнул им. Марта ехала на телеге — потому что не любила верховую езду и потому что в телеге лежали бумаги: папка, дарственная, списки, карта, чернильница с пером, на случай если придётся что-то записывать. Мы выехали затемно, чтобы к полудню быть на месте.

Первая деревня на пути — Гнилые Ключи. Та самая, где мы нанимали мужиков на забор. Та самая, где староста подвозил Марту с продуктами. Та самая, с которой мы ударили по рукам: яблоки осенью, по корзине с дерева. Я знала этого старосту — знала его лицо, обветренное, коричневое, с глубокими морщинами; знала его голос, низкий, медленный, с паузами; знала его манеру говорить и смотреть в сторону, будто он всегда думает о чём-то своём. Я думала, что с ним будет легче. Я ошибалась.

Мы приехали к полудню — солнце стояло высоко, жарко, и в воздухе висела пыль. Деревня жила обычной жизнью: куры в пыли, бабы у колодца с вёдрами, мужики в поле — я видела их с дороги, согнутые спины, взмахи кос. Староста был дома — сидел на завалинке, чинил упряжь: ремни, пряжки, кожаные ремешки. Увидел нас — и не встал. Посмотрел на меня, на Марту, на Гуннара — долго, внимательно, без приветствия. Узнал Гуннара — я видела, как у него дёрнулась щека. Но не встал.

— Хозяйка, — сказал он. — Приехали.

— Приехала, — сказала я. — Поговорить надо.

— Ну, говорите.

Я спешилась — неловко, потому что верхом ездила ещё плохо, — и почувствовала, как ноги коснулись земли, твёрдой, пыльной, тёплой. Марта осталась на телеге — она так и сидела на козлах, прямая, неподвижная, как изваяние, — и я знала, что она слушает каждое слово. Гуннар сошёл с лошади и встал рядом со мной — не позади, не впереди, а именно рядом, плечом к плечу. Как равный. В руке у него была папка с бумагами — та самая, кожаная, с медными застёжками, — и он держал её так, чтобы староста видел: это не просто бумаги, это доказательство. Староста покосился на папку — коротко, быстро, — и отложил упряжь. Медленно. Нехотя.

— Что это? — спросил он.

— Бумаги, — сказал Гуннар. Голос у него был ровный, спокойный, без нажима. — Дарственная на землю. С печатью. Двести лет. Тут сказано, что холм, сад, усадьба и все четыре деревни, включая Гнилые Ключи, — принадлежат владельцу усадьбы. Не барону. Владельцу. Сейчас владелец — мадам Ольтова. Она здесь, перед вами. Я — её управляющий. Мы приехали говорить об оброке.

Староста молчал. Он смотрел на Гуннара — долго, тяжело, исподлобья. Потом сказал:

— Мы платили барону. Двадцать лет.

— Вы платили барону, — согласился Гуннар. — Потому что барон говорил, что земля его. Барон врал. Вот доказательство. — Он открыл папку — застёжки щёлкнули — и вынул дарственную. Показал старосте, развернув так, чтобы тот видел и печать, и подпись. — Видите печать? Видите подпись? Барон эту бумагу прятал. Он знал, что она есть. Он хотел её уничтожить. Не успел.

Староста смотрел на бумагу — но не читал. Он смотрел на печать: большую, восковую, тёмно-красную, с гербом. И молчал.

— Дальше, — сказал Гуннар, убирая дарственную в папку. — Отдельно. Договор, который вы заключили с мадам Ольтовой. О заборе. Помните? Мужики работали, хозяйка обещала по корзине яблок с каждого дерева. Осенью. Так?

— Так, — сказал староста.

— Этот договор несправедливый, — сказал Гуннар ровно. Голос у него был спокойный, без нажима, без угрозы — просто слова, расставленные по порядку, как камни в кладке. — Не для вас — для хозяйки. За работу над забором она отдаёт урожай, который сама вырастила. Она лечила сад — вырезала язвы, прижигала личинки, поила землю. Она кормила землю. Она не спала ночами, чтобы эти яблоки были. А вы получаете их за то, что привели пятерых мужиков на три дня. Это не плата. Это грабёж. Любой судья, если бы до него дошло, наказал бы вас. Не потому, что вы злой. Потому что так нельзя.

Староста побагровел — тёмно, густо, до корней волос. Открыл рот. Закрыл. Гуннар не дал ему сказать — просто продолжил, ровно, как будто читал по бумаге:

— Я не обвиняю вас. Я говорю, как есть. Договор отменяется. Хозяйка ничего вам не должна за забор. Мужики получат своё — она заплатит им. Не яблоками — деньгами, когда продаст урожай. Справедливо. Вам — ничего. И оброк вы начнёте платить. Не с сегодняшнего дня. С осени. Как все. Зерном, скотом, работой — что сможете. Не двадцать лет долга — я не требую. Только с этого года. Это честно.

Староста молчал долго — так долго, что я слышала, как где-то за спиной курица скребёт лапами в пыли, как скрипит колодезный журавль, как переговариваются бабы у колодца. Потом посмотрел на меня — прямо, впервые за весь разговор, — и спросил:

— Это вы так решили? Или он?

— Я, — сказала я. Голос у меня не дрогнул — я сама удивилась, как ровно он прозвучал. — Гуннар говорит от моего имени. Но решаю я. И я решила: договор отменяется. Оброк — с осени. Долги за прошлое — прощаю. Один раз. Потому что вы работали на заборе и потому что я не барон. Но если осенью не заплатите — приеду снова. С бумагами. И с судьёй.

Староста опустил глаза — на свои руки, на упряжь, на землю. Потом встал — впервые за весь разговор, — тяжело, опираясь на колено. Взял шапку, которая лежала рядом на завалинке, — простую, войлочную, с пятнами пота, — и надел её. Медленно. Как надевают шапку перед тем, как сказать что-то важное. Как надевают шапку, когда хотят, чтобы тебя слушали серьёзно.

— Ладно, — сказал он. — Понял. Осенью — заплатим. Забор — ваш. Яблоки — ваши. Мужикам скажу.

— Скажи, — кивнула я. — И ещё одно. Передай в другие деревни — Верхние Ключи, Заречье, Сосновку. Хозяйка приехала. Хозяйка настоящая. С бумагами. Осенью она объедет всех. Пусть готовятся.

— Передам, — сказал староста.

Мы уехали. Я села на лошадь — неловко, с чужой помощью, — Гуннар на свою, Марта осталась на телеге. Мы ехали молча, пока деревня не скрылась за поворотом — пока не исчезли дома, куры, бабы у колодца, — и только тогда Марта сказала, не поворачивая головы:

— Ты его не сломала. Ты его повернула. Это лучше.

— Я ничего не делала, — сказала я. — Говорил Гуннар.

— Говорил Гуннар, — согласилась Марта. — Но слушали тебя. Ты стояла рядом. Ты смотрела ему в глаза. Он понял, что ты не уйдёшь.

Гуннар молчал. Он ехал впереди — на вороном мерине, которого Бертран оседлал для него, — и я видела его спину: прямую, спокойную, сухую. Он знал своё дело. Он говорил так, как говорят люди, которые двадцать лет разбирались с бумагами и с людьми, — без гнева, без страха, без лишних слов. Я не знала, что будет дальше. Я не знала, заплатит ли староста осенью, не передумает ли, не сговорится ли с другими. Я не знала, что скажут в Верхних Ключах, в Заречье, в Сосновке. Но я знала одно: договор отменён. Забор — наш. Яблоки — наши. И хозяйка приехала. Настоящая.