Глава 27

На ярмарку мы выехали затемно — ещё до того, как небо начало сереть. Гуннар запряг вороного мерина в нашу телегу, нагрузил её доверху: мешки с яблоками, переложенные соломой, банки с вареньем, залитые воском, корзины с пирогами, завёрнутые в чистые холстины, и шарлотки — те самые, которые я пекла вместе с Астрид и Сигрид. Шарлотки лежали сверху, прикрытые тряпицей, чтобы не остыли слишком быстро. Марта сидела на козлах рядом с Гуннаром, Гвен устроилась сзади, между мешками, а я — на краю телеги, свесив ноги. Бертран остался дома — за старшего, как всегда. Сальма, Ирма, эльфийки, Ивар все вышли нас проводить. Сальма сказала тихо: «Удачи». Ирма — ничего, просто кивнула. Астрид и Сигрид смотрели на шарлотки так, как смотрят на детей, которых отправляют в первый класс.

Дорога до города заняла полдня. Сначала — через пустошь, по той самой дороге, которая вела к тракту, потом — по тракту, широкому, наезженному, с колеями от чужих телег. Мы ехали молча. Гуннар правил уверенно, как человек, который знает дорогу. Марта считала что-то про себя — я видела, как шевелятся её губы. Гвен смотрела по сторонам, на поля, на перелески, на чужие деревни, которые мелькали за поворотами. Я смотрела вперёд — на дорогу, на горизонт, на небо, которое становилось всё светлее.

Город показался к полудню. Сначала — дымка на горизонте, потом — стены, серые, каменные, с башнями по углам. Потом — ворота, открытые, с охраной, которая лениво посмотрела на нашу телегу и махнула рукой: проезжай. Я никогда не видела этого города. Я не знала, как он называется. Гуннар сказал: «Вельден». Я запомнила. Вельден. Город, где мы продадим наш урожай.

Ярмарка шумела. Она занимала всю центральную площадь — большую, вымощенную камнем, окружённую домами с черепичными крышами, с фонтаном посередине. Ряды, лотки, палатки, навесы. Люди — сотни людей, — которые ходили, смотрели, торговались, ели, пили, смеялись. Запахи — жареного мяса, специй, дыма, пота, лошадей. Звуки — голоса, крики, смех, звон монет, скрип колёс. Я стояла на краю площади и не могла двинуться с места. Я не видела столько людей с того дня, как попала в этот мир. Я не слышала такого шума. Я не чувствовала такого — живого, бурлящего, настоящего.

— Не стой, — сказала Марта. — Место занимать надо. Пока не разобрали.

Мы нашли свободное место в торговом ряду — не в первом, но и не в последнем. Гуннар заплатил за место — несколько медяков, — и мы начали разгружаться. Мешки с яблоками — на землю, чтобы видно было. Банки с вареньем — на телегу, на виду. Пироги и шарлотки — на чистой холстине, на прилавке, который Гуннар соорудил из ящиков. И я впервые увидела, как выглядят наши яблоки среди чужих. Они были крупнее. Ярче. Слаще — я знала это по запаху. Они выделялись. Они были другие. Люди начали останавливаться почти сразу.

Первым подошёл мужчина в добротном кафтане — купец, я поняла это по тому, как он одет, как держится, как смотрит. Он взял одно яблоко, повертел в руках, понюхал. Потом откусил. Прожевал. Замер. Посмотрел на нас — на меня, на Марту, на Гвен, на Гуннара. Потом сказал:

— Сколько?

Гуннар назвал цену. Купец не торговался. Он купил десять мешков сразу — сказал, что отвезёт в столицу, что там таких яблок не видели. Он заплатил серебром. Настоящим. Я держала монеты в руках и не могла поверить. Первая продажа. Первые деньги. Настоящие. Заработанные. Наши.

Дальше пошло быстрее. Люди шли и шли. Яблоки брали мешками, корзинами, поштучно. Варенье — банками. Одна женщина, попробовав варенье, вернулась и купила ещё три банки — «для дочери, для свекрови, для себя». Другая — купила пять. Третья — десять. Варенье уходило быстрее, чем мы успевали заворачивать банки в холстину. Пироги — тоже. Их брали горячими, прямо с прилавка, и ели тут же, на площади, обжигаясь и улыбаясь. А потом пришла очередь шарлоток.

Я не знала, как их воспримут. Я не знала, поймут ли. Но я поставила одну на прилавок — круглую, золотистую, с яблоками, которые виднелись сквозь тонкое тесто, — и разрезала её на куски. Первый кусок я протянула женщине, которая стояла ближе всех. Она взяла, откусила, прожевала — и замерла. Потом посмотрела на меня и спросила:

— Что это?

— Шарлотка, — сказала я. — Яблочный пирог. Так пекут у нас.

— У вас? — переспросила она. — Где — у вас?

— Далеко, — сказала я. — Очень далеко.

Она не стала спрашивать. Она купила две шарлотки — целые, не разрезанные. Потом вернулась и купила ещё три. Потом пришла её соседка. Потом — ещё одна женщина. Потом — мужчина в шляпе, который сказал, что он пекарь и хочет знать рецепт. Я не сказала рецепт. Я сказала: «Приходите к нам. Будет ещё». Он пришёл. И привёл с собой ещё трёх пекарей.

К вечеру у нас не осталось ничего. Ни яблок, ни варенья, ни пирогов, ни шарлоток. Всё продано. Всё. Гуннар сидел на пустой телеге и пересчитывал деньги — серебро, медь, немного золота. Он считал долго, внимательно, раскладывая монеты по кучкам. Потом поднял глаза и сказал:

— Больше, чем я рассчитывал. Намного больше. Хватит на всё: на зиму, на оброк, на бумаги, на одежду, на инструменты. И останется. На следующий год. На семена. На всё.

— Сколько? — спросила Гвен.

Он назвал цифру. Гвен присвистнула — тихо, но я услышала. Марта кивнула — медленно, как человек, который боится поверить. Я сидела на краю телеги и смотрела на площадь, на людей, на город, на небо, которое становилось вечерним, розовым.

— Надо ночевать, — сказала Марта. — В темноте не поедем. С деньгами — тем более.

— Я знаю место, — сказал Гуннар. — Постоялый двор у восточных ворот. «Три дуба». Там чисто. Хозяин — честный. Я останавливался у него, когда служил у барона.

— Сколько стоит? — спросила я.

— Немного. За четверых — медяк с человека. Плюс лошадь. Плюс еда, если захотим. У нас есть. Заплатим.

Мы поехали к восточным воротам. Постоялый двор стоял на краю города — старый, крепкий, с тёмными стенами и высокой крышей. Во дворе горел фонарь, у коновязи стояли чужие лошади. Хозяин — грузный мужчина с красным лицом и добродушными глазами — вышел навстречу, увидел Гуннара, узнал, кивнул:

— Гуннар. Давно не видел. Проездом?

— Проездом, — ответил Гуннар. — Четверо. Одна лошадь. Одна ночь. Еда — своя, но если есть горячее — возьмём.

— Есть, — сказал хозяин. — Похлёбка. Хлеб. Пиво. Для дам — вино. Недорого.

— Дамы не пьют вино, — сообщила Марта. — Дамы пьют чай.

— Чай есть, — пожал плечами хозяин. — Как раз завезли. Дорогой, но есть.

— Возьмём, — решила я. — Четыре чая.

Мы вошли. Внутри было тепло — впервые за весь день я почувствовала, как согреваются руки, — и пахло дымом, похлёбкой, хлебом. Народу было немного: несколько купцов за столом у окна, пара мужиков у печи, служанка с подносом. Мы сели за стол в углу — я, Марта, Гвен, Гуннар. Хозяин принёс похлёбку, хлеб, чайник, четыре чашки. Мы ели молча, потому что устали. Устали так, как устают люди, которые сделали большое дело. Похлёбка была густая, с мясом, с кореньями. Хлеб — мягкий, свежий. Чай — горячий, тёмный, душистый. Я держала чашку в руках и не могла надышаться.

— Завтра, — сказала Марта, — поедем с утра. Как светать начнёт. Чтобы к вечеру дома быть.

— С покупками, — сказал Гуннар. — Мука, сахар, соль, масло. Ткань — на одеяла. Инструменты — Бертран просил. Гвозди, верёвка, смола. И ещё — бумага. Для Сальмы. И чернила. И перья. И воск. Для писем. И для печатей.

— И сладости, — сказала Гвен. — Детям. Младшей. Тирре. Она никогда не пробовала сахарных петушков.

— Купим, — сказала я. — Всем. По петушку.

Мы сидели долго — пили чай, говорили мало, слушали, как за окном шумит город. Потом хозяин показал нам комнату — небольшую, с двумя кроватями, с тюфяками на полу, с одеялами. Мы легли — я и Марта на кроватях, Гвен и Гуннар на тюфяках, — и я лежала в темноте и слушала, как дышат мои люди. За окном шумел город. Где-то играла музыка. Где-то лаяла собака. Где-то скрипела телега. Я думала о том, что завтра мы поедем домой. Что дома нас ждут. Что мы везём деньги. Что мы победили. И что шарлотка, которую я испекла по рецепту из другого мира, теперь будет продаваться на ярмарке в Вельдене. Каждую неделю. Потому что пекари, которые приходили, просили ещё. И придут снова.

Я закрыла глаза. Гуннар похрапывал. Гвен ворочалась. Марта дышала тихо, ровно. Я думала о доме — о саде, о яблонях, о заборе, о крыше, о двенадцати людях, которые ждут. И о том, что завтра я куплю им сладостей. И одеяла. И бумагу для Сальмы. И всё, что нужно. Потому что у нас есть деньги. Настоящие. Заработанные. Наши.

Утром мы встали рано, позавтракали тем, что осталось от похлёбки, расплатились с хозяином — медью, щедро, — и поехали по городу, за покупками. Мука, сахар, соль, масло. Ткань. Инструменты. Бумага, чернила, перья, воск. Сладости — сахарные петушки, леденцы, пряники. Всё, что просили. Всё, что нужно. Телега, которая утром была пустой, к полудню была полна. Мы выехали из Вельдена через восточные ворота — я, Марта, Гвен и Гуннар, — и я обернулась, чтобы посмотреть на город. Он стоял за нами — серый, каменный, с башнями, с дымом над крышами. Я знала, что вернусь сюда. Через неделю. С новым урожаем. С новыми шарлотками. С новым вареньем. Потому что ярмарка — каждую неделю. Потому что пекари ждут. Потому что город — теперь наш город. Потому что мы — теперь не просто выжившие. Мы — торговцы. Хозяева. Люди с землёй, с домом, с деньгами, с будущим.

Дорога домой была длинной, но лёгкой. Телега катилась ровно, лошадь шла бодро, солнце светило в спину. Мы ехали и молчали — каждый думал о своём. Я думала о том, как встретят нас дома. Как Сальма выбежит на крыльцо. Как Ирма скажет: «Ну?» Как Бертран кивнёт. Как Тирра запрыгает от радости, увидев петушка. Как Астрид и Сигрид спросят: «Продали?» И как я скажу: «Продали. Всё. И ещё привезли».