Глава 28

Домой мы вернулись к вечеру — усталые, но лёгкие. Телега катилась вниз по холму, и я ещё издалека увидела, что у калитки стоят все. Сальма, Ирма, Бертран, Ивар, Астрид, Сигрид, Фелина, Мариэль, Тирра. Они ждали. Тирра первая побежала навстречу, и я поняла, что она уже знала — по звуку колёс, по скрипу нашей телеги, — что это мы.

Я спрыгнула на землю, и Тирра тут же вцепилась мне в руку. Сальма подошла, посмотрела на телегу — полную, с мешками, с узлами, — и спросила:

— Продали?

— Продали, — сказала я. — Всё. До последней шарлотки.

— И?

— И заработали. Больше, чем думали.

Сальма выдохнула. Я видела, как у неё дрогнули плечи — чуть-чуть, но я видела. Ирма подошла, молча кивнула. Бертран взял лошадь под уздцы. Гвен спрыгнула с телеги и пошла разгружать. А Марта вылезла последней, отряхнула передник и сказала:

— Сначала — в дом. Потом — считать. Не на крыльце же.

Мы вошли. Дом встретил нас теплом, запахом хлеба — Ирма испекла к нашему возвращению, — и тишиной, которая бывает только там, где все ждут. Мы сели за стол — все двенадцать, — и Гуннар поставил перед собой сумку. Ту самую, кожаную, с застёжками, в которой лежали деньги. Он открыл её, высыпал монеты на стол — серебро, медь, немного золота, — и стол зазвенел. Все замолчали. Тирра раскрыла глаза. Астрид и Сигрид переглянулись. Фелина подалась вперёд. Сальма смотрела на монеты, и на лице у неё было что-то, чего я не видела раньше. Не жадность. Не облегчение. Что-то похожее на уважение — к себе, к нам, к тому, что мы сделали.

Гуннар разложил монеты по кучкам. Потом взял книгу, открыл её на чистой странице, обмакнул перо в чернила и сказал:

— Считаем. По порядку. Первое — налог казне. Пока мы живём на этой земле и владеем ею, мы платим короне. Это не обсуждается. Это первое. Если не заплатим — придут с солдатами, и всё, что мы сделали, пойдёт прахом. Сколько? Я посчитал по ставке для нашего надела. Вот.

Он написал цифру. Она была большая — почти треть всего, что мы заработали. Но никто не спорил. Марта кивнула. Я кивнула. Даже Гвен, которая всегда спорила, промолчала. Она знала: налог — это святое. Налог — это жизнь.

— Второе, — продолжил Гуннар. — Крестьяне. Те, что помогали с забором. Гнилые Ключи. Пятеро мужиков. Трое сыновей старосты, сосед с кривой ногой, вдовец с дочерьми и молодой парень. Мы обещали им по корзине яблок с дерева. Яблоки мы продали. Значит, платим деньгами. По справедливой цене. Сколько? Я посчитал — вот.

Он написал вторую цифру. Меньше первой, но всё равно заметную. Я помнила этих мужиков. Помнила, как они пришли, как работали, как Гунн сказал: «Дерево не мучается. Дерево отдаёт». Я помнила, что мы обещали. Я не собиралась обманывать. Гуннар не собирался тем более.

— Третье, — сказал он. — Оплата труда. Всем, кто работал. Нам — двенадцати. Не поровну — по вкладу. Марта — за кладовую и счёт. Ирма — за травы и лечение. Гвен — за лес. Бертран — за лошадей и охрану. Сальма — за бумаги и письма. Ивар — за лечение. Астрид и Сигрид — за кухню и варенье. Фелина, Мариэль, Тирра — за дом и сад. Я — за управление. Валентина — за всё.

— Поровну, — сказала я. — Всем поровну. Без «по вкладу». Мы не наёмные. Мы — свои. Если кто-то работал меньше — значит, был больной или не мог. Все ели из одного котла. Все получат одинаково.

Гуннар посмотрел на меня. Потом на Марту. Марта кивнула. Гуннар написал ещё одну цифру — третью.

— Четвёртое, — сказал он. — Запасы на зиму. Мука, крупа, соль, масло, сахар, ткани, инструменты, бумага, чернила, воск. Всё, что мы уже купили, — вот. И ещё — то, что надо купить. Одеяла. Тёплые вещи. Дрова. Свечи. Мыло. Всё, что нужно пережить зиму.

Он написал четвёртую цифру. Потом отложил перо и сказал:

— Пятое. Остаток. То, что останется после всего. Я предлагаю: половину — в сундук. На чёрный день. На бумаги для Сальмы. На суд, если понадобится. На будущее. Вторую половину — на следующий год. На семена. На саженцы. На расширение. На то, чтобы сад стал больше. Чтобы деревьев стало больше. Чтобы урожай был больше. Чтобы мы не просто выжили — чтобы мы жили.

Он замолчал. Все смотрели на монеты. Потом Марта сказала:

— Правильно. Всё правильно. Налог — первое. Крестьяне — второе. Свои — третье. Зима — четвёртое. Остальное — в сундук и на будущее. Я согласна.

Все согласились.

Гуннар разложил деньги по кучкам. Налог — в одну. Крестьянам — в другую. Своим — в третью. На зиму — в четвёртую. Остаток — в сундук. Он работал долго, аккуратно, пересчитывая каждую монету по два раза. Потом закрыл книгу, убрал перо и сказал:

— Всё. Баланс подведён. Налог я отвезу в город завтра. Крестьянам — отвезём в Гнилые Ключи послезавтра. Своим — раздам сегодня. Остальное — в сундук, под половицу.

Он встал, ушёл в дальнюю комнату, вернулся с сундучком. Открыл, положил туда остаток — золото, серебро, — и закрыл крышку. Потом спрятал сундук под половицу. Вернулся, сел. И только тогда — впервые за весь вечер — улыбнулся.

— Всё, — сказал он. — Теперь мы не просто выжившие. Мы — хозяева. С землёй. С деньгами. С налогом. С будущим.

Я сидела за столом и смотрела на своих. Двенадцать человек. Разных. Чужих. Случайных. И — своих. Я думала о том, что год назад я была никем. Офисным клерком. Одинокой женщиной в панельной девятиэтажке. Человеком без дома, без семьи, без будущего. А теперь у меня был дом. Сад. Земля. Урожай. Деньги. Налог. Крестьяне. Двенадцать человек, которые пришли ко мне, потому что им некуда было идти, и остались, потому что я не закрыла дверь. И я платила налог короне. И платила крестьянам. И платила своим. И откладывала на будущее. Как хозяйка. Как настоящая. Как та, кем я стала.

Я взяла чашку чая — Ирма налила всем, — и подняла её. Не для тоста. Просто так. Просто чтобы почувствовать тепло в руках. И сказала:

— За нас. За то, что мы дожили. За то, что мы вырастили. За то, что мы продали. За то, что мы — вместе.

— За нас, — хором ответили они.

И мы выпили. Чай был горячий, тёмный, душистый. За окном шумел сад — голый, пустой, отдохнувший. А в доме было тепло. И сытно. И полно. И — впервые за всё время — спокойно.