Глава 29

Через два дня после ярмарки Гуннар отправил налог в казну. Магвестник — тощий, серый, похожий на крупную ласточку, с блестящими чёрными глазами и лапками, которые умели держать предметы, — появился ещё весной. Я тогда не поняла, что это такое. Он сидел на заборе, смотрел на нас и ждал. Гуннар объяснил: корона присылает его каждый год, весной, чтобы напомнить о налоге, и ждёт возвращения осенью. Если налог не отправить — весной придёт другой вестник. Уже не с напоминанием. С проверкой.

Гуннар положил деньги в кожаный мешочек, запечатал его воском, привязал к лапке вестника — тот сидел смирно, как будто понимал, что от него требуется, — и сказал:

— В казну. От владельца холма. Налог за год.

Вестник посмотрел на него, потом на меня. Моргнул. И улетел. Я смотрела, как он поднимается над садом, над забором, над холмом, и исчезает в сером небе. И думала: налог заплачен. Впервые. Настоящий. Наш. Корона знает, что у холма есть хозяйка. Хозяйка, которая платит. Хозяйка, которую нельзя прогнать просто так. Теперь мы были не спорной землёй. Мы были налогоплательщиками. А налогоплательщиков не трогают. Налогоплательщиков защищают.

На следующее утро мы поехали в деревню. Втроём — я, Гуннар и Бертран. Две телеги: наша, рассохшаяся, и вторая, которую Гуннар взял у старосты Гнилых Ключей накануне — в обмен на обещание привезти яблок. На первой телеге ехали мы с Гуннаром, на второй — Бертран. Лошадей запрягли наших: вороного мерина в первую, гнедую кобылу во вторую. Кобыла была старая, но шла ровно, и Бертран правил ею молча, как всегда.

Мы ехали в Гнилые Ключи — первую деревню. Ту самую, где началось всё: где мы нанимали мужиков на забор, где староста подвозил Марту с продуктами, где я стояла на завалинке и говорила, что договор отменяется. Ту самую, где староста знал меня лучше всех — и где мне предстояло теперь не просить, а требовать.

Дорога была знакомой. Пустошь, тропа, поворот, холм. К полудню мы были на месте. Деревня встретила нас тишиной — не враждебной, а настороженной. Куры разбежались, собаки залаяли, но люди не вышли. Только староста — тот самый, с обветренным лицом и медленной речью, — стоял у своей избы. Ждал. Знал, что приедем.

Я спрыгнула с телеги первой. Гуннар — за мной, с папкой в руке. Бертран остался у лошадей — не потому, что боялся, а потому, что так было надо: он стоял и смотрел, и его молчание было громче любых слов. Староста шагнул навстречу. Поклонился — коротко, не низко, но поклонился. Впервые. Раньше он не кланялся.

— Хозяйка, — сказал он. — Приехали.

— Приехала, — ответила я. — Считать будем.

Гуннар открыл папку, достал список — тот самый, составленный ещё летом, — и сказал ровно:

— Оброк. С этой деревни. Пятнадцать дворов. По уговору: зерном, скотом, работой — что можете. Долги за прошлые годы не требуем. Только этот год. Вот список: что нужно, сколько, в какие сроки.

Староста взял список, посмотрел. Читал он плохо — я видела, как он водит пальцем по строчкам, — но разобрал. Потом поднял глаза и вздохнул:

— Зерна столько нет. У нас год был плохой. Половину можем дать сейчас, половину — к зиме.

— Половину сейчас, — сказал Гуннар. — Остальное — к первому снегу. Если не будет — приедем снова. С судьёй. Понял?

— Понял, — ответил староста.

Он позвал мужиков. Они вышли из дворов — неохотно, но вышли. Начали носить мешки с зерном, связки лука, корзины с репой, горшки с маслом. Бертран принимал всё, складывал на вторую телегу, записывал — точнее, запоминал, потому что писать он не умел, но помнил всё до последнего мешка. Гуннар стоял рядом со списком и отмечал. Я стояла в стороне и смотрела. Мужики работали молча. Бабы выглядывали из-за плетней. Дети смотрели на нас с любопытством — на женщину в простом платье, которая стояла прямо и не отводила глаз.

Когда первая телега наполнилась, староста подошёл ко мне. В руках он держал небольшой мешочек — тяжёлый, с чем-то звенящим.

— Это, — сказал он, — то, что мы собрали. С каждого двора. По медяку. Кто сколько мог. На оброк. Чтобы не только зерном.

Я взяла мешочек. Он был лёгкий — меди там было немного, — но тяжёлый по значению. Это были первые деньги, которые деревня отдала усадьбе. Добровольно. По уговору. Не барону — хозяйке.

— Спасибо, — сказала я. — Заплатили. Теперь — слушайте. Зимой я приеду снова. Не за оброком — просто так. Посмотрю, как вы живёте. Если будет нужда — помогу. Если будет обман — накажу. Так и будем жить. Понял?

— Понял, — сказал староста.

Он смотрел на меня долго. Потом сказал — тихо, так, чтобы никто не слышал:

— Барон бы так не сказал. Барон бы сказал: «Ещё привезите». А вы: «Посмотрю, как вы живёте». Это другое. Это — по-хозяйски.

Я кивнула. Мы поехали обратно. Две телеги, полные зерна, овощей, масла, — и мешочек с медью. Дорога домой была длинной, но я не чувствовала усталости. Я чувствовала другое. Что-то, чему не знала названия. Может быть, гордость. Может быть, ответственность. Может быть, то самое чувство, которое бывает у человека, который впервые в жизни делает не для себя — для других. Для земли. Для деревни. Для будущего.

Гуннар ехал рядом и молчал. Потом сказал:

— Хорошо. Первая деревня — самая трудная. Дальше будет легче. Верхние Ключи, Заречье, Сосновка — они услышат, что Гнилые Ключи заплатили. И заплатят тоже. Не сразу. Но заплатят.

— Значит, завтра — Верхние Ключи? — спросила я.

— Завтра — отдых, — сказал Гуннар. — Послезавтра — Верхние. Потом — Заречье. Потом — Сосновка. По одной. Не спеша. Чтобы каждая деревня видела: хозяйка приезжает. Хозяйка считает. Хозяйка возвращается.

— Хорошо, — ответила я. — Так и сделаем.

Мы вернулись домой к вечеру. Телеги разгрузили — зерно в кладовую, овощи в подпол, масло в холодную комнату. Марта пересчитала всё, записала в книгу. Фелина помогла. Мешочек с медью я отдала Гуннару — он положил его в сундук, к остальным деньгам. Сундук стал тяжелее. Дом стал полнее. Жизнь стала прочнее.

Вечером мы сидели за столом — все двенадцать. Ели кашу с маслом, пили чай, ели яблоки — те, что оставили себе, лучшие. Тирра играла с сахарным петушком, которого я привезла ей с ярмарки. Сальма читала какую-то книгу — ту, что купил ей Гуннар в городе. Астрид и Сигрид обсуждали, какие варенья варить в следующий раз. Ивар что-то писал — может, рецепт, может, заметки. Гвен точила нож. Бертран смотрел в огонь. Марта считала. Ирма перебирала травы. Фелина, Мариэль и Тирра сидели рядом и молчали — сытые, спокойные, дома.

Я смотрела на них и думала: мы заплатили налог. Мы расплатились с крестьянами. Мы собрали первый оброк. Мы продали первый урожай. Мы купили муку, сахар, соль, масло, ткани, инструменты, бумагу, чернила, воск, сладости. Мы вернулись домой. Мы сели за стол. Мы едим. Мы пьём чай. Мы живём.

И впереди — зима. Первая зима, которую мы встретим не с пустой кладовой. Первая зима, которую мы встретим с деньгами, с зерном, с вареньем, с яблоками, с дровами, с одеялами, с теплом. Первая зима, которую мы встретим — как хозяева. Настоящие. Свои.