Глава 17

— М-м… Шопен! — с восторгом восклицает Моцарт, когда мы входим в просторный холл, по которому плывет неспешная фортепианная мелодия. — Ноктюрн номер...

Он не заканчивает фразу, потому что нам навстречу выходит хозяйка. Даже дома она во всем великолепии: прическа, макияж, драгоценности, идеально выглаженный брючный костюм и лодочки на высоченной шпильке.

Хотя, может, наговариваю, и это мама так готовилась к приему гостей. Но, на мой взгляд, так встречают приглашенных на званый ужин, а не дочь с зятем, приехавших, как она сама выразилась, посидеть по-семейному.

— Инга, стоп! — командует мама системе «умного» дома, и музыка смолкает.

— Ну вот… — расстраивается Моцарт.

— Вернемся домой — включу тебе что-нибудь послушать, — обещаю ему вполголоса.

Кондрашов неодобрительно качает головой, но не комментирует. Для него призраки — это аномалия, которую необходимо убирать из нашего мира сразу по обнаружении. А моя дружба с Моцартом — нечто среднее между глупостью и блажью.

— Оленька! — Тем временем мама расплывается в радушной улыбке и, раскрыв объятия, движется к нам. Стучат каблучки по выложенному глянцевой плиткой полу. — Дорогая! Ммм... ммм... — Целует в обе щеки, обнимает, а потом отклоняется на длину вытянутых рук, чтобы получше меня рассмотреть. — Похорошела, посвежела!

— Спасибо, мам. — Пытаюсь одновременно ей улыбнуться и строго глянуть на Моцарта. Удумал тоже: маячит за ее плечом и закатывает глазки, без слов демонстрируя, что думает по поводу этих телячьих нежностей.

А мама-то без каких-то особых способностей, понятия не имеет, что мы приехали втроем. Не хватало еще, чтобы она начала беспокоиться не только по поводу моей внешности, но и из-за психического здоровья.

Благо госпожа Романовская не слишком наблюдательна и быстро переключается на зятя.

— Русланчик! — Снова «чмок-чмок». — А ты-то как исхудал, осунулся — все нервы себе поистрепал переживаниями!

— А вот это бестактно, — уже без кривляний на полном серьезе оценивает ее слова Моцарт. И на сей раз я с ним согласна.

Зато Кондрашова, кажется, все устраивает.

— Милена Вадимовна, — смущенно тянет он, аккуратно сжимая хрупкое тельце тещи в ответ, — бросьте, нормально все со мной. Сейчас главное — здоровье Оли.

Глубоко вздыхаю, обмениваемся с Моцартом красноречивыми взглядами.

— Ой, да и правда! — вторит зятю моя мама, наконец перестав виснуть у него на шее. — Сейчас главное — Оленька. А ты у нас мужик хоть куда, тебе и море по колено.

По-моему, это уже совсем перебор, но Руслан улыбается, принимая комплименты.

— Может, ему на маме твоей надо было жениться? — брякает Моцарт. — Смотри, как они в одну дуду.

— Не хами, — шиплю ему, почти не разжимая губ.

Он «невинно» разводит руками.

Вот только на сей раз мое поведение таки привлекает внимание мамы.

— Оленька, ты с кем? Что там говоришь?

Говорю, что кое-какому призраку пора научиться себя вести и не отсвечивать, когда не надо. Мысленно, конечно. Но, надеюсь, по моему взгляду он все понял.

— Ничего, мам, — улыбаюсь как можно шире. — Пойдемте уже обедать. Голодная с дороги — ужас.

К счастью, такой расклад маму более чем устраивает — обещала же меня откормить.

***

Ну, что сказать? План откормить меня как можно скорее проваливается с треском. На столе: запеченная утка, паштеты, стейки из мраморной говядины и мидии в белом вине. У меня к горлу подкатывает от одного вида этого «великолепия», не то что от запаха.

— И с каких пор ты вегетарианка? — напряженно вглядываясь в мое лицо, спрашивает мама. Сама она тоже не съела ни крошки, с ужасом наблюдая за тем, как я жую лист салата, закусывая его помидорами черри, — больше на этом столе мне есть нечего.

Пожимаю плечом.

— С недавних.

— Но это же!.. — Кондрашов стреляет в нее глазами и покашливает в кулак, и мама сдает назад, заканчивает мягче и тише: — …совсем не полезно. Тебе нужны белки.

— Белок есть в бобовых.

— Да, Оля теперь любит фасоль, — поддерживает меня Руслан.

Поднимаю глаза и хочу его поблагодарить, но замираю: пользуясь тем, что я на них не смотрю, они с мамой многозначительно перемаргиваются.

— Думаете, я чокнулась? — спрашиваю прямо.

Пойманный с поличным, Кондрашов стыдливо румянится.

— Олюнь, ну, ты чего? Нет, конечно. Кушай свою фасоль. Ну, хочешь, я тебе целый ящик ее куплю? В томатном соусе, как ты любишь.

Кажется, уже не люблю…

— Спасибо, я как-нибудь сама, — огрызаюсь, откладывая нож и вилку, при помощи которых последние несколько минут пилила салат.

Мне становится тесно и душно — невыносимо. Я сама не понимаю, почему мой организм больше не хочет есть мясо и рыбу и воспринимает их как нечто мертвое и давно пропавшее. Да, это странно. Да, это не соответствует моим прежним привычкам. Но это же не преступление. Вот такая я теперь — кому от этого плохо?

— Извините… — произношу придушенно и отодвигаю от стола стул, намереваясь встать. Вот и посидели — по-семейному.

Но не тут-то было.

— Ольга! — ахает мама. — Ты что же такое творишь? Немедленно сядь!

— Ого, — удивляется за моим плечом Моцарт.

А я — сама не понимаю, как это происходит, — действительно опускаюсь на сиденье, с которого успела приподняться. Что это? Рефлекс, как у собаки Павлова?

— Милена Вадимовна, — пытается воззвать к здравомыслию тещи Руслан. — Не принимайте все так близко к сердцу.

Или НЕ пытается. Он что же, на ее стороне?

Смотрю на него, должно быть, по-совиному круглыми глазами и на полном серьезе не понимаю, как себя вести. Обидеться и уйти? Куда? В заснеженные поля, которые отделяют этот поселок от города? Я даже не помню, как водить машину, хотя, как утверждает Кондрашов, у меня есть водительские права. Или, может, гордо удалиться в холл? В гостиную? В свою детскую комнату, которая до сих пор осталась за мной на втором этаже коттеджа, как успела обмолвиться мама? Что правильно и что повлечет за собой еще больший скандал, ведь мне совершенно не хочется ссориться? Но и терпеть нравоучения тоже нет никаких сил.

Так и не успеваю принять решение.

Мама вдруг всхлипывает и закрывает лицо руками.

— Ох, Русланчик… — Ее хрупкие плечи вздрагивают. — Я ведь так готовилась, ждала вас целую неделю... Марину гоняла с этой уткой… А она недавно у меня работает, рецепта не знает… Кое-как нашла… Я так хотела Оленьку порадовать…

— Она манипулирует тобой, пытаясь вызвать у тебя чувство вины, — неожиданно по-взрослому произносит за моей спиной Моцарт.

И он прав, черт возьми!

А у нее получается…

— Ты ждала, а мы приехали, — глубоко вздыхаю, а потом заговариваю так спокойно, как только могу: — Просто я не хочу утку — только и всего. Все хорошо.

Руслан одобрительно мне улыбается, потом поворачивается к теще.

— Милена Вадимовна, мы вас очень любим, не расстраивайтесь.

Мамины плечи тут же перестают трястись.

— Ох. — Убирает руки от лица, вздергивает нос кверху и аккуратно промокает салфеткой под глазами, при этом приоткрыв рот и часто моргая. — Да и правда, Русланчик. Прости меня, Оленька. Что-то я расчувствовалась.

Кондрашов делает мне большие глаза. Да поняла я уже…

— Я тоже переборщила, — выдавливаю из себя улыбку.

— Ну, вот и хорошо. — Мама отражает ее, как зеркало. — А давай мы тогда с тобой что-нибудь испечем? — предлагает, вмиг преисполнившись энтузиазма. — Как в детстве, а? Без всяких Марин и Дуняш. Что-нибудь такое, простое, но вкусное, раз уж ты не ешь эту дурацкую утку.

— И вовсе она не дурацкая, — ворчит Моцарт, который в призрачном состоянии способен только пожирать пищу голодными глазами.

— Отличная идея! — поддерживает выдумку Руслан.

А я… Я вдруг со всей отчетливостью вспоминаю тот момент, когда чуть не умерла: мокрый снег, холодный жесткий асфальт — и единственная связная мысль…

— «Яблочный снег»!

— Эм… Что? — Мамина идеальная бровь выгибается ломанной.

— «Яблочный снег», — повторяю, чувствуя, как улыбка на моих губах наконец-то становится настоящей — искренней, а все обиды отходят на второй план. Там, уверенная, что умираю, единственное, что я помнила, о чем думала, это были моя мама и лакомство, которое мы с ней готовили. — Такой десерт. Яблоки, взбитые белки… — продолжаю восторженно, уже чуть ли не ощущая вкус «Яблочного снега» на языке. А мамино лицо вытягивается все сильнее с каждым моим словом. — Ну ты что? — В запале хлопаю ладонью по скатерти. — Мы готовили его с тобой, когда я была маленькой!

Я даже до сих пор помню рецепт: яблоки нужно очистить, покрошить на мелкие кусочки и варить в сладкой воде, затем размять вилкой, дать остыть и добавить взбитый яичный белок. И белую шапку «Снега» над граненым стаканом тоже помню. И…

— Милая… — мама говорит негромко и осторожно, очень мягко, будто общается с кем-то больным или буйным. — Мы никогда не готовили с тобой этот «Яблочный снег». Мы пекли овсяное печенье.

У меня чувство, что весь мой мир разбивается вдребезги прямо в эту секунду.

И летит острыми осколками мне в лицо.