Глава 18
— Да где же она?..
Сижу на корточках перед тумбочкой и методично перебираю каждую из хранящихся в ней книг. Мама сказала, что если книга рецептов, которую я упорно помню, и была, то она наверняка в моей бывшей комнате — никто ничего не выбрасывал.
— Нет, нету, — констатирую обреченно и возвращаю стопку старых детских книг обратно.
— А что есть? — интересуется Моцарт, по-турецки устроившийся прямо на тумбе, которую я потрошу последние полчаса.
Пожимаю плечом.
— «Буратино» есть и «Крокодил Гена».
— М-м-м... — Призрак блаженно закатывает глаза. — Чебурашка…
— Да иди ты, — огрызаюсь беззлобно.
— А я вот «Дядю Федора» в детстве любил, — продолжает Моцарт. — Там такой Тр-тр Митя...
Рука замирает над стопкой. Вскидываю на него глаза.
— Ты помнишь детство?!
Но нет, ложная тревога, Моцарт только кривится.
— Шопена и Бетховена я тоже помню. Толку-то?
И то правда. Мы с ним помним многое и ничего конкретного.
— Но я точно помню «Яблочный снег», — говорю сквозь зубы, разозлившись сама на себя. — Я не чокнутая. Была у нас эта книга, зуб даю!
— Зубы нынче стоят дорого, не разбрасывайся, — наставительно говорит Моцарт, и весь мой запал сходит на нет.
Но книгу я и правда помню. Большая такая, как полтора альбомных листа, тонкая, всего страничек двадцать. А обложка глянцевая, блестящая — с поваренком.
Кое-как запихиваю содержимое тумбы обратно и поднимаюсь в полный рост. Упираю руки в бока и прохожусь по комнате. Полки я проверила, тумбочку тоже, в шкафу книг нет...
— Под матрасом? — предлагает Моцарт.
— Точно!
И я с восторгом хвастаюсь за хлястик, который нужно потянуть, чтобы привести в действие подъемный механизм кровати.
Наверняка книга там! Куда же еще засунуть старое и ненужное?
Но в кровати только подушки и какая-то старомодная шуба. Енотовидная собака, что ли? Фу, у меня на нее реакция как на мясо, и я поскорее закрываю кровать, чтобы не видеть эту шкуру.
— Облом, — комментирует Моцарт.
Ничего не отвечаю.
А что тут скажешь? Мама говорит, что такой книги рецептов у нас отродясь не было, никакого «снега» из яблок мы не готовили, а книги и правда нет — я все перерыла. Зато есть фотографии, где мы с мамой в цветных фартуках и белых колпаках демонстрируем фотографу противень с овсяным печеньем — все как она говорит.
Но я же не сошла с ума, правда?
Я больше ни в чем не уверена…
Делаю бесцельный круг по комнате, подхватываю с полки золотистый кубок (их тут великое множество) и плюхаюсь на кровать.
— Я еще и танцами занималась, — невесело усмехаюсь, прочтя надпись на награде.
— Угу. Спортивная гимнастика, балет, танцы, волейбол, — откликается призрак. — Я уже почитал. Разносторонняя ты личность, Ольга Кондрашова.
— Романовская, — поправляю, приподняв руку с кубком. — Кондрашовой наград не давали.
— Или они хранятся не здесь... Эй, ты чего?
А я отбрасываю кубок на покрывало и смотрю на призрака, должно быть, совершенно безумными глазами.
— Ну конечно! Если я так любила в детстве эту книгу, то могла забрать ее с собой при переезде!
— Вообще-то, я не это имел в виду, — приподнимает руки, открещиваясь от этой идеи, Моцарт.
Но я уже бегу к двери.
— Неважно! — бросаю ему через плечо. — Надо срочно ехать домой!
***
— Ничего не нашла, да?
Сижу в кухонной зоне, опершись локтями на барную стойку и уронив лицо на руки. Вскидываю голову, когда от двери раздается голос.
Руслан стоит в дверном проеме, подперев его плечом. На нем его любимая майка-алкоголичка, в которой он обожает расхаживать дома, и клетчатые пижамные штаны, а волосы еще влажные после душа.
Интересно, мне показалось, или он намеренно провел в ванной чуть ли не больше часа, чтобы дать мне побыть одной?
Не спрашиваю. Качаю головой.
— Нет, ничего. Все перерыла.
Кондрашов усмехается.
— Я заметил.
О черт. Я так увлеклась сперва раскопками всех имеющихся в квартире шкафов, ящиков и ниш, а затем собственными мыслями, что в итоге ушла на кухню, чтобы приготовить себе чай, и совсем забыла, что не сложила вывороченные вещи на место.
— Извини. — Отталкиваюсь ладонью от столешницы, выпрямляясь и намереваясь встать. — Я сейчас все уберу.
Руслан улыбается.
— Не надо, я уже убрал.
Моя нога зависает в воздухе, так и не успев опуститься на пол с перекладины высокого барного стула.
— Убрал? Как? Когда? — Возвращаю ступню на место.
Да там работы часа на два, не меньше!
— Ну, так… — Кондрашов пожимает плечами и под моим все еще растерянным взглядом проходит в кухонную зону. Берет с подставки стакан. — Как попало. — Повернувшись к нему, вопросительно приподнимаю брови, и он поясняет: — Сгреб все в кучу и закинул в шкаф.
Нет, ну так любой дурак сможет.
— Но... — собираюсь протестовать.
Однако Руслан отмахивается, наполняет стакан.
— Брось. Спать пора. На днях придет уборщица — попрошу все красиво разложить.
Точно, у нас же приходящая работница, никак не привыкну.
— В этом шкафу хранится мое нижнее белье, — все же протестую, правда, довольно вяло — ломать не строить, и возиться еще несколько часов, раскладывая все по полочкам, мне действительно не хочется.
— Поверь, она и не такое видела, при ее-то работе, — весело подмигивает мне Руслан.
— Ну, если так. Тогда наверное…
Я на самом деле устала. Давлю в себе зевок, но выходит из рук вон плохо. Поэтому отворачиваюсь обратно к столу — как-то мне неловко зевать во весь рот при свидетелях.
От мамы мы умчались как ошпаренные. Мне не терпелось поскорее приступить к поискам. Вернулись часов в семь вечера, а уже почти полночь. Впустую потраченные четыре с лишним часа...
Нет у нас этой книги, нет. И, если верить маме, никогда не было.
Несуществующая книга, десерт, о котором никто не знает, муж, к которому меня не тянет, мама, от которой мне хочется бежать подальше, внезапное вегетарианство… Если бы не видела фотографии собственными глазами, решила бы, что в больнице ошиблись, и я вовсе не та, за кого меня все принимают. Но у меня даже все родинки точно в тех самых местах! Так не бывает, не может быть ошибки, я Ольга Кондрашова, в девичестве — Романовская. И я, кажется, все-таки сумасшедшая…
Вздрагиваю, когда мне на плечи ложатся тяжелые ладони.
— Ну, ты чего? — мягко усмехается Руслан и, наклонившись, уже полноценно обнимает меня со спины, размещая свои руки под моей грудью. — Это всего лишь я, — продолжает уже почти что на ухо — его подбородок на моем плече.
— Я знаю.
Всего лишь он, действительно.
Вот только, по всей логике, мне сейчас должно стать спокойно и уютно в кольце рук любящего меня мужчины. Он заботится обо мне и поддерживает. А я… Обнять бы его в ответ. Или хотя бы положить свою ладонь поверх его предплечья, показывая взаимное «я с тобой». Но я только напрягаюсь от его близости и больше ничего не говорю и не делаю — просто сижу, не шевелясь и медленно дыша.
Минута, другая… А потом мочки моего уха касаются горячие губы, и я таки вздрагиваю всем телом.
— Я по тебе соскучился, — поясняет Кондрашов свои действия. — Пойдем в постельку.
Первая мысль: «Опять эти их любимые уменьшительно-ласкательные». И лишь вторая доносит до моего явно нездорового мозга, что именно он сейчас предложил.
— Давай не сегодня, пожалуйста, — прошу, мысленно ругая себя.
Он же мой муж, я сама его выбрала, сама жила с ним не один год. Так, может, если я уступлю, мне понравится, а тело вспомнит то, что не способен вспомнить разум?
Но я… не могу. Пока не могу, как бы себя ни настраивала.
— Ладно. Как скажешь, — в голосе Руслана расстройство.
Тем не менее он отпускает меня и отходит.
А у меня кровь приливает к щекам. Ну сколько можно вести себя как идиотка?
Кондрашов еще некоторое время топчется в гостиной, но, убедившись, что я не передумаю, вздыхает и с унылом видом направляется к двери.
— Пойду постель постелю, — поясняет свое бегство.
— Спасибо, — отзываюсь в ответ, но он не оборачивается.
Плохо, Оля, очень плохо. Что же ты творишь?
— Оль? — внезапно раздается возле моего плеча, и я едва не подпрыгиваю на месте.
— Моцарт, блин! Ну я же просила!
А тот выплывает из-за моей спины, проходит барную стойку насквозь и становится прямо передо мной. Заискивающе заглядывает в глаза и даже не огрызается в ответ.
— Оль, а ты очень хочешь спать?
Странный такой.
— Не особо.
— Тогда давай, — призрак складывает перед собой руки в молитвенном жесте, — поищем про меня в интернете. Ну пожа-а-алуйста.
Ах вот он о чем. Опять я все только о себе.
— Конечно поищем, — обещаю.
И тянусь к телефону.