Глава 19

Утро начинается не с кофе.

Оно начинается с того, что из крана внезапно перестает течь горячая вода, и меня ни с того ни с сего обливает ледяным потоком. Матерюсь всеми известными словами и, кое-как смыв с себя шампунь, выбираюсь из ванны.

— Зай, все нормально?! — кричит из-за двери Руслан.

Я же теперь умная — закрываюсь на защелку.

— Д-да! — кричу в ответ, а у самой зуб на зуб не попадает. Вот это бодрое утро получилось. — А ну, уйди, — шикаю на высунувшегося из стены Моцарта и пытаюсь растереть озябшую кожу полотенцем.

По закону подлости, теплый пол в ванной комнате включается из прихожей.

— Точно все нормально?!

— Да! — на сей раз откликаюсь уже раздраженно и…

Поскальзываюсь и падаю, больно приложившись копчиком о напольную плитку.

Для полного счастья, пытаясь удержаться на ногах, еще и хватаюсь за штору, и, когда уже оказываюсь на полу, мне на голову прилетает и сама штора, и штанга, на которой она держалась.

— Оля!!! — испуганно орет услышавший шум Кондрашов.

— Оля, Оля, — осуждающе вздыхает где-то неподалеку невидимый сейчас Моцарт.

— Сам такой, — огрызаюсь на призрака вполголоса, с досадой потирая ушибленную макушку. И уже громко — Руслану: — Все со мной хорошо! Не надо вышибать дверь!

— Как ты узнала? — растерянно раздается снаружи.

— Догадалась, — ворчу себе под нос и пытаюсь подняться, но снова оседаю на пол. — У-уй!

Копчик зараза!

***

Ну, что сказать? Дверь спасти не удалось: услышав мои стоны, Кондрашов ее все-таки выбил.

А ведь мог хотя бы аккуратно снять с петель…

Не знаю, откуда во мне (при нашем явном достатке) такая бережливость, но дверь жалко до слез.

Да и вообще, ну, постонала бы, полежала — потом все равно бы встала. Ничего же не сломано, просто сильный ушиб.

Сижу, расстроенно шмыгая носом, на диване в гостиной, а Руслан нервно нарезает по комнате круги.

Моцарт притаился, и я его понимаю: когда здоровенный мужик в кухонном фартуке, который только что играючи в один удар снес весьма крепкую на вид дверь, кружит по помещению, как тигр по клетке, при этом размахивая лопаткой, — хочется убраться подальше. Но я, к сожалению, не могу — все до сих пор болит, и нет никаких сил подняться.

А еще я же плакса — давно ведь выяснила. Поэтому просто сижу, часто моргая от набежавших на глаза слез и шмыгаю носом.

Но дверь все равно жальче, чем себя.

— Руслан, что ты делаешь? — спрашиваю, когда понимаю, что он не просто бегает по комнате, а что-то высматривает.

— М? — Оборачивается, не расслышав.

— Что ты ищешь? — перефразирую.

— А-а. На что наложили порчу, конечно.

Ошалело моргаю. Неожиданно.

— А лопатка тебе зачем? — указываю подбородком на зажатое в его руке деревянное орудие.

— А? Хм… — Кондрашов останавливается и с не меньшим удивлением, чем я, смотрит на свои руки. — Случайно схватил, — признается смущенно и швыряет лопатку в раковину. Метко, должна признать. Я бы с такого расстояния не рискнула.

Мотаю головой, чтобы в нее не лезли несущественные сейчас мысли и вытираю остатки слез рукавом халата — от таких новостей даже плакать расхотелось.

— Какая еще порча, Руслан? — настаиваю на объяснениях, видя, что он опять начал вглядываться в углы под потолком.

— Пока не знаю, — бормочет задумчиво. — Я ж это… не особо чувствительный.

Понятнее не стало.

И вдруг у Кондрашова загораются глаза, и он кидается ко мне.

— А ты? Ты ничего не видишь? — Усаживается рядом и с надеждой заглядывает в лицо.

— Что, например?

— Что-то темное, холодное и… э-э… враждебное?

Смотрю на него как на сумасшедшего.

— Ты меня спрашиваешь?! При чем тут вообще порча?

— Ну, а что еще? — Руслан становится мрачнее и серьезнее. — Сама смотри. Сначала ожог… — А, это он про противень и мои кривые руки. — Потом ты вчера поскользнулась и упала возле машины, , стоило нам подъехать к дому.

Было дело, но…

— Там скользко было.

— Ожог, падение, — настойчиво продолжает Кондрашов, загибая пальцы, — теперь отключившаяся вода и опять падение. И все это дома или возле дома.

— И штора. — Со вздохом потираю макушку.

— Именно!

Хмурюсь, осмысливая приведенные доводы. Просто я еще не совсем в теме дел этого загадочного ОБЭПа. Но если допустить, что подобное реально...

Вскидываю на Руслана глаза.

— Думаешь, меня сглазили?

Он серьезен как никогда.

— Думаю, это заговор на увечья. А может, и на смерть.

— Э-э... — тяну единственное, на что меня в этот момент хватает.

А Кондрашов вскакивает с дивана с удивительной для его габаритов прытью и бросается к оставленному на барной стойке телефону. Свайпает по экрану, вводит пароль.

— В квартире может быть подклад, — сообщает до жути зловещим голосом. — Звоню Пашке!

Час от часу не легче. Я уже окончательно запуталась.

— Елагину? — уточняю. Получаю кивок. — Ему-то зачем?

— Он из нас троих с самой сильной чуйкой, — поясняет, уже прижав аппарат к уху. — Сначала он, потом ты, я — самый слабый. — А на вид и не скажешь... — Я не чувствую ничего. Ты тоже. Остается он.

— Еще есть Агата и Анжелика. — Почему-то мне до ужаса не хочется видеть сейчас кислую физиономию Елагина. — Или еще кто-то из коллег?

— Еще Эмма Марковна скажи, — хмыкает Руслан, но я не понимаю подтекста. — Паха, здорово! Нужна помощь... — Как назло, Елагин быстро берет трубку.

Так что мне остается только смириться с неизбежным и, кряхтя и держась за отбитый копчик, подняться с дивана, чтобы плестись переодеваться.

Не в халате же на голое тело его встречать?