Глава 20

Павел приезжает быстро: я успеваю разве что переодеться, а Руслан подмести щепки с пола и прислонить выбитую дверь к стене. К слову, вид у нее такой, что следующий этап — транспортировка ее на мусорку и покупка новой.

Интересно, как до тех пор мыться и ходить в туалет? Кондрашов проблемы в этом не видит. А я — очень даже.

Моцарт же гнусно хихикает над моей тоской по испорченной двери и затыкается только тогда, когда гость переступает порог.

— Привет... э-э... — Елагин прерывается, не договорив, и, моргнув от удивления, рассматривает разрушения. — Домовой, что ли, разбушевался?

— У нас что, и домовой есть? — ужасаюсь, автоматически схватившись за горло.

— Зай, Пашка шутит, — тут же пытается утешить меня Руслан.

Но я уже начинаю приглядываться к каждой тени.

— Шучу, ага, — бросает Елагин в мою сторону, тем временем снимая куртку. — Почти. — И, больше ничего не поясняя, оставляет одежду на вешалке и вновь поворачивается к нам. С деловым видом упирает руки в бока. — Ну, чего стряслось? Показывайте.

Не нравится мне его взгляд. Как рентген. Особенно когда направлен на меня.

Кондрашов же обводит рукой помещение, как бы пытаясь охватить всю ситуацию в целом.

— В общем — вот. Олю хотят убить.

Темная бровь гостя приподнимается, и лично я совершенно не могу понять, заинтересованно или скептически.

— Или это все же совпадение, — решаю внести ясность со своей стороны. — Я упала и ударилась, а Руслан...

— Разберемся, — отмахивается Елагин от моих слов, как от чего-то крайне несущественного, и по-хозяйски проходит дальше в квартиру.

— Кажется, он тебя недолю... — начинает Моцарт.

Но в этот момент гость безошибочно поворачивает голову именно в ту сторону, где находится сейчас призрак, и кивает:

— И тебе привет.

После чего Моцарт давится недосказанными словами и прячется в стену.

***

Сижу на табурете, который специально поставили посреди гостиной, а Елагин ходит вокруг. То есть примерно те же танцы с бубном, как в больничной палате вокруг призрака, с той лишь разницей, что меня видно и мне разрешили присесть.

Сначала Павел водит руками над моей головой, затем ведет ладонью вдоль спины — не касается, но мне кажется, что чувствую каждое его движение. Возможно, это игры больного воображения, а может, те самые энергетические потоки, о которых я уже столько слышала.

Когда чужая ладонь проходится в районе моей ничем не прикрытой шеи в вороте свитера, и вовсе вздрагиваю. Хорошо хоть, не трогает, только водит около, а то я бы вообще издергалась.

Кондрашов, пристроившийся на диване неподалеку, ловит мой мученический взгляд.

— Ничего, зай, потерпи. Так надо.

Елагин за моей спиной хмыкает, но, как и за всю последнюю четверть часа, не произносит ни слова — сосредоточен на деле. Или ему просто нравится надо мной издеваться.

Тяжело вздыхаю и терплю. Надо так надо. Но некомфортно ужасно.

А потом Павел обходит табурет и становится передо мной, что для меня, определенно, еще хуже. Если смотреть прямо перед собой, то взгляд упирается в его грудь, обтянутую черной шерстяной водолазкой. Если поднять глаза вверх — нет, не хочу я пялиться ему в лицо. А если опустить взгляд — совсем бред получится, не пах же рассматривать?

В итоге поворачиваю голову, чтобы смотреть в сторону, но так, чтобы не на не сводящего с меня взгляда Кондрашова. Однако тут же получаю в ответ на свое движение недовольное:

— Не дергайся. Сейчас закончу.

Сдается мне, кто-то меня не просто недолюбливает, а терпеть не может. Знать бы еще за что.

— Что-то есть? — нетерпеливо спрашивает Руслан, приподнимаясь с дивана и, как гусь, вытягивая шею. — Нашел?

— Угу, — коротко отвечает Павел и вдруг разворачивается и уверенно направляется куда-то в глубь квартиры.

Перевожу растерянный взгляд на мужа.

— Он?..

— Он знает, что делает, — заверяет меня Кондрашов и сам поднимается на ноги. — Пойдем тоже.

А может, вы как-нибудь без меня, ребята?

Но вслух этого, естественно, не произношу. Кому тут порчу на смерть соорудили, в конце концов? Не получится отсидеться.

***

— Вот она, родимая.

Елагин находится в спальне. Причем стоит у самого порога и, задрав голову, пристально смотрит куда-то в район верхнего наличника двери.

— Кто? — спрашиваю глухо.

— Подклад все-таки? — сверкает глазами Руслан.

— Иголка. — Павел приподнимается на цыпочки, протягивает руку и аккуратно, кончиками пальцев отгибает край обоев.

Оказывается, они подрезаны и оторваны от стены. Совсем чуть-чуть, едва-едва, совершенно незаметно из-за выпуклого узора настенного покрытия, но достаточно, чтобы спрятать под ними небольшую иголку с черной короткой ниткой в ушке.

— На смерть? — напряженно уточняет Кондрашов.

— А то, — недобро усмехается Елагин. — Тащи деревянную прищепку — тянуть будем.

— Что, прости? — не понимаю.

Сейчас я чувствую себя еще более сумасшедшей, чем когда впервые увидела Моцарта. Какие прищепки? Куда что тянуть?

Впрочем, Павел, кажется, и не ждет от меня каких-либо действий. Отступает от двери и вопросительно смотрит на Кондрашова.

Тот в ответ растерянно чешет в затылке.

— Черт, кажется, нет деревянных. Да, Олюнь?

Понятия не имею. Он сам отогнал меня от стиральной машины, когда я хотела устроить стирку. А зачем еще нужны прищепки?

Видимо, не только для белья…

Елагин закатывает глаза и тяжело вздыхает, потом опять упирается взглядом в Руслана. Меня будто вообще здесь нет.

— Рус, ты тут живешь или я? Прищепка, щипцы — что-то деревянное. Я не буду трогать эту дрянь руками.

— Ну-у-у... — задумчиво тянет Кондрашов.

А меня осеняет:

— Лопатки! У нас есть на кухне деревянные лопатки. Можно взять две.

— Зай, ты бы еще китайские палочки предложила, — снисходительно качает головой Руслан.

Зато Елагин неожиданно кивает.

— А почему бы и... да. Тащи!

***

Елагин еще и мастер эквилибристики: балансируя на табурете, он так и этак до победного пытается вытащить иголку и пару раз чуть всерьез не сваливается на пол. Но пытающегося подстраховать его Кондрашова гонит не самыми добрыми словами. Мол, выпадет иголка и залетит тому за шиворот — мало не покажется. И еще что-то про кишки, которые непременно потом завяжутся в узел.

Устаю наблюдать за этим процессом и ухожу на кухню, чтобы заварить себе чай. Размышляю пару минут и готовлю целый чайничек — у нас гость все-таки.

— А ты сама ничего не чувствуешь? — Стоит мне присесть за барную стойку с чашкой, как передо мной появляется Моцарт.

Задумываюсь всерьез, потом пожимаю плечами.

— Вроде нет. Хотя-а-а…

— Что? — У призрака аж глаза загораются от любопытства.

— Когда я входила в спальню, то все время ежилась. Знаешь, как когда проходишь под струей воздуха из кондиционера?

— Но его там нет, — «глубокомысленно» замечает призрак.

— Но его там нет, — повторяю эхом. Конечно нет, я же не слепая. Но и обижать Моцарта сейчас особенно не хочется. — Испугался его, Елагина? — спрашиваю прямо.

— Я? — Корчит гримасу. — Вот еще! — Продолжаю смотреть на него в упор. — Да капец как, — наконец признается, понурив голову. — Есть в нем что-то такое…

— Плохое?

А сама задумываюсь над своими ощущениями: вроде нет, обычный человек, никаких отрицательных эмоций не вызывает. Нормально все, не считая того, что я понятия не имею, что у нас с ним за конфликт. Дружили ведь раньше, обнимались на фото. Вон оно, стоит в рамке как раз напротив — прямое доказательство, что когда-то все было иначе.

— Да нет, — убрав руки в карманы джинсов, призрак пожимает плечами. — Просто он точно может меня развеять.

Прищуриваюсь.

— А Кондрашов — нет?

— А Кондрашов прежде тебя пять раз спросит.

Усмехаюсь и подвигаю к себе чашку с чаем.

— Тоже верно.

Ух чье-чье, а мое мнение касательно чего бы то ни было Елагин точно спросит в последнюю очередь.