Глава 21

Кондрашов с Елагиным появляются из спальни, когда мой чай давно выпит, а общий — успел остыть.

Моцарт на всякий случай сразу же испаряется.

А я вскидываю брови, увидев в руках Руслана маленькую деревянную плошку (не заметила, когда он ее взял), в которой тот несет наконец добытую иголку.

— Бывает иголка в утке и в зайце, а бывает иголка в миске, — шучу не слишком-то удачно.

— До утки она должна побывать в яйце, — прохладно замечает Елагин.

Зато Кондрашов довольно хохочет:

— Да все равно, в чем она! Главное, добыли. — И он торжественно водружает свою ношу на стол передо мной. Инстинктивно отодвигаю локоть подальше. — Очуметь! Кто-то влез в квартиру, оставил эту дрянь, а его никто не видел и слышал. И дверь не взломана. Умельцы, блин.

— Электричество на той неделе отключали во всем районе, — вспоминаю.

— Точно! — подхватывает Руслан. — Камеры отрубились, а отвлечь консьержку — дело не хитрое. Вот же…

В порыве чувств он заряжает кулачищем по столешнице, и миска вместе с лежащей в ней иголкой подпрыгивает в воздух.

— А вот этого не надо, — серьезно просит подошедший к нам Елагин и протягивает руку к чашечке. — Давай уже, не буянь. Я поехал, заодно закопаю эту гадость.

— Заговоренные вещи нужно закапывать, — поясняет в ответ на мой вопросительный взгляд Кондрашов. — И лучше поскорее, а не объезжать с ними полгорода. — Он собственническим жестом передвигает миску к себе поближе. — Так что посиди, а я смотаюсь во двор. Ко мне как к жильцу будет меньше вопросов, если вдруг кто увидит.

С любопытством перевожу глаза на гостя: откажется? Откровенно говоря, ни я, ни Моцарт не возражали бы, если бы отказался. Оставаться с ним наедине в ожидании Руслана мне совершенно не хочется. А Моцарт вообще его боится.

К счастью, Павел хочет оставаться со мной не больше, чем я с ним.

— Рус, мне ехать надо.

— А мне хоть с другом поговорить! — режет ладонью воздух Кондрашов и подхватывает миску. Его ладонь настолько большая, а миска настолько маленькая, что тонет у него в руке и почти незаметна со стороны. — Все, ждите, — бросает уже через плечо. — Я на подвиги!

— Ладно, уговорил, речистый, — сдается Елагин. — Возьми хоть чем копать, рыцарь.

— В багажнике инструменты, — откликается тот.

Хлопает входная дверь.

***

Елагин полубоком сидит за барной стойкой со стороны гостиной, оперся локтем на столешницу и копается в телефоне. Я — со стороны кухни, лицом к нему. Но он на меня даже не смотрит.

Молчание затягивается и становится совершенно неловким.

— Хм, — не выдерживаю. — Может, все-таки подогреть чай?

Я предлагала сразу, но Павел отказался — хотел дождаться друга. Но Руслан задерживается.

— Что? — Гость вскидывает голову и одаривает меня недоуменным взглядом.

— Чаю. — Выдавливаю из себя вежливую улыбку. — Может. Подогреть?

Качает головой.

— Не надо греть. Давай холодный.

— Л-ладно. — Когда он на меня смотрит, мне почему-то не по себе. У него очень темные глаза, темно-темно-карие, почти черные. Может быть, от этого такой эффект?

Медленно спускаюсь со стула (копчик еще болит) и иду к шкафу.

— А эта иголка... — Открываю дверцу, беру чашку, продолжаю не оборачиваясь: — Что с ней сделали и как она работает?

— Заговорили на твою смерть. Так и работает.

Понятнее не стало.

— А как ее?..

— Нитка, скорее всего, из какой-то твоей вещи. — И мало ли у меня черных вещей. Не вычислить даже — нитка как нитка. — Но не обязательно.

Да чтоб тебя!

Резко оборачиваюсь...

— Это что, как шутка про домового, которая не шутка?

...и обнаруживаю, что Павел опять сидит, уткнувшись в телефон, а со мной общается как бы между делом.

— Вроде того, — откликается он, так и не оторвав взгляд от экрана.

Что ж, похоже, на этом наш разговор себя исчерпал.

С другой стороны, он-то не в отпуске, может, вопросы какие важные решает?

Возвращаюсь с чашкой, нависаю под столешницей, чтобы подвинуть чай к гостю поближе, и, честное слово, совершенно случайно бросаю взгляд на экран его телефона. А там — новостная лента. Он просто скроллит новости, чтобы выглядеть занятым и не общаться со мной! Одна-а-ако...

Сажусь на свое место, подпираю подбородок одной рукой, а второй беззвучно барабаню по столешнице.

Елагин, все так же зависая в смартфоне, отпивает чай и возвращает чашку на стол.

— Спасибо, вкусно, — благодарит дежурно.

Бросаю взгляд на фото на полке. Оно прямо по курсу. Ну ведь общались же нормально когда-то...

Набираю в легкие побольше воздуха и решаюсь.

— Павел, — начинаю, — а вы...

На сей раз мне удается привлечь его внимание сразу. Он поднимает на меня глаза, и выражение его лица красноречивее любых слов.

— Ты, — исправляюсь понятливо. — Ты больше так ничего и не выяснил насчет Моцарта?

Хмурит брови, видимо, не сразу сообразив, о ком я.

— Ты о призраке? — Киваю. С досадой дергает уголком губ. — Нет. Для подачи официального запроса в морги оснований нет. В убойном таких дел не имеется. Я попросил, если что, маякнуть мне, если что появится, но шансы невелики. На меня и так посмотрели как на шизика, когда я спросил про труп в пальто и кедах.

И это самое длинное, что он мне сказал за время нашего знакомства.

— Поняла. — Первой отвожу взгляд, веду пальцем по рисунку на своей пустой чашке. — Я искала в интернете, — признаюсь, — но ничего не нашла. Никаких смертей музыкантов или студентов, объявлений о пропаже без вести кого-то с похожими приметами или еще чего-то в таком роде.

— Да. Агата тоже смотрела — не нашла.

И снова утыкается в экран. Да что я ему сделала?!

— А... — начинаю снова, но Павел вдруг убирает смартфон в задний карман джинсов и встает.

— Что-то Рус долго, пойду проверю, — говорит намеренно быстро, чтобы я не успела возразить, и устремляется к двери. — Еще раз спасибо за чай! — доносится уже из прихожей.

«Вжик» молнии. Хлопок входной двери.

— Ты слышал? — спрашиваю в пустоту.

— А то, — уныло вздыхает Моцарт, появляясь на только что освободившемся стуле. — Спасибо, что хоть попытались.

Жалко его ужасно.

— Попытаемся еще, — обещаю твердо. — Рано отчаиваться.

Он криво улыбается и снова растворяется в воздухе.