Глава 23

Город проносится мимо. Ночью опять шел снег, который после обработки дорог реагентами превратился в жидкую грязь. Из-под колес едущих впереди машин летят коричневые брызги. Кондрашов то и дело включает дворники.

Смотрю в заляпанное боковое стекло и обнимаю себя руками. Работает климат-контроль, но в салоне автомобиля все равно прохладно. Однако просить повысить температуру не решаюсь.

За сегодняшнее утро Кондрашов заговорил со мной лишь однажды. Спросил: «Ты готова?» — и предупредил, что через пять минут выезжаем. Поэтому и я пока помолчу.

Вчерашний киновечер закончился ужасно. Сначала я умудрилась уснуть за просмотром «смешного» фильма, несмотря на оглушительный хохот Руслана, от которого трясся диван. А потом, проснувшись от жарких поцелуев в шею, спросонья начала сопротивляться. Агрессивнее, чем следовало.

Конечно же, Кондрашов сразу отстал. И конечно же, обиделся насмерть. Мне даже показалось, что он устроит скандал, но тут позвонила Анжелика, сказала, что, пора заканчивать отдыхать, и велела обоим наутро быть в отделе.

Скандал миновал, но Руслан ушел спать мрачный, как огромная туча.

И теперь мы оба молчим. Но это не мирная, уютная тишина. Это молчание, давящее и тяжелое, и от него с каждой минутой становится все холоднее.

Даже Моцарт притих, как и я, глазеет в окно с заднего сиденья и помалкивает.

Не знаю, сколько это продолжается, не смотрела на часы, когда мы выехали, но субъективно поездка длится целую вечность.

— Да куда ты под колеса-то! — срывается Кондрашов на камикадзе-пешехода, пересекающего проезжую часть в неположенном месте. Оглушительно ревет клаксон. — Совсем сдурели, смертники фиговы…

И мне становится еще больше не по себе — столько злости в его голосе. Но я головой ударенная, а не глупая, понимаю, что пешеход — лишь повод выпустить пар.

— Руслан, я думаю, мне стоит на время переехать к маме, — не выдерживаю и все же нарушаю вновь повисшую в салоне тишину. Ногти впиваются в ладони. Несмотря на то что я думала об этом полночи, сказать эти слова оказалось сложнее, чем представлялось.

Пару ударов сердца ничего не происходит.

Только Моцарт тихонько присвистывает от удивления — естественно, с ним я своими планами не делилась, — и опять становится очень тихо.

А потом Кондрашов шумно выдыхает и резко выкручивает руль вправо, даже не вспомнив про предупреждающий о маневре поворотник. Ему сигналят сразу из нескольких машин, а с одной из них и вовсе не иначе как чудом удается избежать столкновения.

Гудки автомобилей, ответная ругань на них Кондрашова, мелькнувший буквально перед носом бампер впереди идущего автобуса… Инстинктивно зажмуриваюсь и накрываю ладонями уши, готовясь к худшему. Но вот мы уже паркуемся у обочины — пронесло.

— Скажи, что ты сейчас пошутила? — рычит на меня Руслан.

У него такое лицо, что страшно смотреть. Страшно — потому что мне стыдно и жаль его просто до ужаса.

Медленно качаю головой, стараясь тщательно взвешивать каждое движение и каждое последующее слово.

— Я серьезно, Руслан. Так будет лучше для нас обоих.

Теперь он всматривается в мое лицо и будто не узнает.

— Это из-за двери, да? — находит самую незначительную из причин. — Потому что ее до сих пор нет? Так я сегодня же...

Снова качаю головой.

— Не из-за двери. — Просто я тебя не люблю и не хочу. — Руслан... мне сложно сейчас. Будет лучше, если...

— Не лучше, — опять рычит, сжимая руль с такой силой, что как бы тот вообще не треснул.

— Я же не насовсем. Временно, пока не приду в себя.

На лице Кондрашова откровенная паника. А потом его глаза вдруг сужаются, он опасно прищуривается.

— А как же то, что кто-то хочет тебя убить?

Кажется, в его понимании, этот аргумент очень весомый. В моем же...

— Меня уже пытались убить в парке...

«И ничего, жива» договорить не успеваю: Руслан с силой бьет по рулю. Опять гудит клаксон.

— Вот именно! Тебя дважды хотели убить. Где гарантия, что третьего раза не будет?

Пожимаю плечами.

— Никакой.

— Вот именно! Нет, нет и нет, я тебя в опасности не оставлю!

— Руслан...

— Не пущу! — Он оставляет руль и сгребает меня в свои медвежьи объятия — даже пискнуть не успеваю. — Буду беречь тебя и защищать, — жарко шепчет мне в шею. Задираю голову и с мукой смотрю в обитый серой замшей потолок.

— Ну, ты сама его выбрала, — напоминает сзади Моцарт.

Кондрашов чувствует колебание фона, резко отпускает меня, выпрямляется и с воистину зверской рожей оборачивается к пустым (для него) задним креслам.

— Это он тебя настраивает против меня? — внезапно выдает совершенно нелепую версию.

Призрак ошалело округляет глаза.

— Чего-о?! Сдурел, что ли?!

— Моцарт тут ни при чем! — пугаюсь, что Кондрашов и правда его развеет. — Это я! Это со мной что-то не так!

Истерические нотки в моем голосе действуют на Руслана отрезвляюще. Он машет головой, словно большой мокрый пес, отряхивающийся после дождя, и снова поворачивается ко мне. Притягивает к себе и гладит по волосам.

— Все с тобой хорошо, — приговаривает успокаивающе. — Ты у меня самая лучшая… Самая замечательная… Это я на тебя давлю… Прости меня, дурака…

И мне не остается ничего, кроме как положить голову на его плечо и потерпеть.

— С жиру ты, мать, бесишься, — вздыхает, глядя на это Моцарт.

Может быть, он и прав.