Глава 24

Паркуемся во дворах в центре города. Перед нами — двухэтажное здание старого фонда. Обычное, ничем не примечательное и очевидно нуждающееся в ремонте: розовая штукатурка кое-где облупилась, а краска на перилах крыльца облезла и съежилась. Современные пластиковые окна окружены снаружи старинными деревянными рамами, на которых когда-то явно имелся узор, но его уже не разобрать.

— Узнаешь? — с надеждой заглядывает мне в глаза Кондрашов. За те тридцать секунд, что я возилась с ремнем безопасности, он умудрился не только выйти из машины, но и оббежать ее вокруг, чтобы открыть мне дверцу.

Качаю головой, глядя на понатыканные то там, то здесь, подобно инородным наростам, квадратные коробки кондиционеров.

— Нет, совсем нет.

Кондрашов вздыхает, но через миг уже улыбается.

— Ничего, может, внутри что-то вспомнишь.

Мне не по себе от его широкой улыбки и щенячьего взгляда. Будто и не было никакой ссоры и нервного мотания по дороге. Он словно переключился, и у него опять все хорошо, между нами все хорошо. А у меня в горле еще стоит колючий горький осадок.

Выжимаю из себя унылую улыбку в ответ и кладу ладонь на подставленный локоть. Под толстым слоем синтепоновой куртки рука Руслана кажется еще больше и мощнее, и моя кисть совершенно теряется на ее фоне.

— Вспомнишь, вспомнишь, — продолжает утешать меня Кондрашов, видимо, решив, что причина моей кислой мины — пропавшие воспоминания. — Не расстраивайся, зай.

И я не расстраиваюсь. Я хочу сбежать подальше от этого розового здания, тех, кто там обитает, а заодно и от того, кто меня туда сейчас ведет.

— Жуткое место какое-то, — бормочет за моим плечом Моцарт.

Согласна. И ни вывески, ни каких-либо других опознавательных знаков. Только какой-то то ли символ, то ли руна нарисован угольком справа от двери...

***

— Сейчас только не пугайся, — напутствует Руслан, открывая передо мной дверь и пропуская в тесный темный тамбур.

— Чего не пугаться? — удивленно вскидываю на него глаза.

— Кого. Эммы Марковны.

Кажется, он уже как-то упоминал это имя, но в упор не помню, в каком контексте.

— Эм-м… — тяну, пытаясь сообразить, когда мне говорили об этой женщине, но Кондрашов понимает по-своему.

— Эм-ма Мар-ков-на, — повторяет по слогам, видимо, решив, что я не расслышала. — Это наш администратор.

Понятнее не становится.

— И она такая страшная?

— Хуже! — Руслан многозначительно округляет глаза.

Стоит он при этом ко мне близко-близко. Даром что я уже отпустила его руку — в тесном пространстве между дверями не разгуляешься.

Ох, что-то мне душно…

— Пойдем уже. — Отворачиваюсь и первой касаюсь дверной ручки.

Не съест же нас эта Эмма, в самом-то деле. Уже приехали — куда деваться?

Однако Кондрашов хватает меня за локоть, останавливая.

Не понимая, вновь поворачиваюсь к нему.

— Ноги вытри, — серьезно кивает вниз, где обнаруживается крохотный резиновый коврик — в полумраке толком не разглядеть.

— А-а… — начинаю.

— Вытри, вытри, — перебивает Руслан. — Поверь мне, ты не захочешь видеть недовольную Эмму Марковну.

Детский сад какой-то. В воображении тут же предстает школьная уборщица со шваброй наперевес. Из тех, кто агрессивно размахивает тряпкой и кричит всем вслед: «Ходют и ходют!»

Усмехаюсь от собственной же фантазии, тем не менее послушно вытираю ноги об коврик. Собственно, я и так сделала это автоматически, едва переступив порог. Но если здесь требуется особенная очистка, так уж и быть.

***

В холле гораздо светлее, чем в тамбуре, однако все равно мрачно и душно. Нас встречают трехметровые потолки с повидавшей жизнь побелкой, потускневшие от времени деревянные панели на стенах вровень с человеческим ростом и шестиугольная коричневая плитка с почерневшей затиркой по всему полу. Ощущение — что мы попали из современности в прошлое, причем лет этак на пятьдесят назад.

— Хм-хм, — недовольно раздается откуда-то из-за побеленной известью колонны, и Руслан указывает подбородком в ту сторону, откуда раздался звук.

— Она там, — произносит одними губами. А у самого вид как у нашкодившего подростка.

Даже Моцарт на всякий случай притаился — навели жути. Мне самой не по себе, но и паниковать раньше времени не хочется.

Поэтому разворачиваюсь и уверенно направляюсь к той самой колонне. Перед смертью не надышишься, так ведь?

***

Эмма Марковна оказывается и впрямь женщиной незаурядной. И умеет себя преподнести так, что сразу становится ясно, в чьи владения пожаловали посетители.

Один только огромный стол, покрытый зеленым сукном, спускающимся до самого пола, и толстым стеклом поверх столешницы, — чего только стоит. Тонкий современный ноутбук в компании старинного латунного подсвечника с оплавившейся свечой и толстенных древних фолиантов в потертых кожаных переплетах тоже смотрится весьма… неординарно. Но самое интересное, конечно же, это хозяйка всего этого великолепия.

Стоит мне выйти из-за колонны, как в меня впивается пристальный взгляд темных глаз. Под стеклами узких очков-кошек эти глаза густо обведены фиолетовыми тенями. Острый нос, волосы цвета вываренной свеклы, собранные в шишечку на макушке, черное закрытое платье с кружевным жабо, темно-бордовые острые ногти. Не пойму, чего больше не хватает для полноты образа, мундштука или крысы Лариски в сумочке, но выглядит старушка впечатляюще.

— Кондрашовы, — припечатывает Эмма Марковна, некрасиво кривя тонкие ярко накрашенные губы. — Явились не запылились.

— Так мы это… э-э… — Выросший за моим плечом Руслан так откровенно робеет перед этой роковой бабулькой, что мне приходится ответить за него:

— Нас Анжелика Борисовна вызвала.

— А как же. Ну-ну… — Теперь изгибаются не только губы, но брови-ниточки. Их будто кто-то нарисовал фломастером на морщинистом лбу. — Наслышана. — Глаза старушки опасно прищуриваются, при этом брови остаются приподнятыми остроугольными ломаными линиями — и как после этого не поверить в сверхъестественное? — Что же, и меня не помнишь? — обращается она теперь персонально ко мне. Даже кажется, что я чувствую, как ее взгляд проходится по мне ледяными иголками.

— И вас, — отвечаю на полном серьезе.

Эмма Марковна фыркает, возводя глаза к потолку, и наконец возвращает свои жуткие брови на место.

— Ну, если и меня забыла, то точно амнезия, — сухо выносит, как я понимаю, оправдательный вердикт. И тут же переключается, переводя взгляд за мое плечо: — Ноги-то вытер?

— Эмма Марковна, обижаете… — жалобно тянет Руслан. Видимо, между этими двумя и ковриком у двери таки какие-то старые счеты.

Старушка величественно склоняет голову, принимая ответ.

— Вещи в гардеробе тогда оставьте и проходите, — взмахивает рукой с воистину королевским апломбом и, словно нас уже тут нет, устремляет взгляд к раскрытому перед ней ноутбуку. — Опаздывают, грязь разносят… — бормочет себе под нос, одновременно громко щелкая клавишей мышки. В полумраке помещения на ее бледном лице мелькают блики с экрана.

Это не просто старушка — это какая-то престарелая готическая дива!

— Пойдем, пойдем, — прихватывает меня под локоть Кондрашов и тянет к отходящему от холла узкому коридору, где коричневая плитка советских времен сменяется крашеными скрипучими половицами.

— Она что, и правда могла нас не пропустить? — удивленно спрашиваю, еле успевая переставлять с такой скоростью ноги. Да он бежит от нее, как от чумы!

Руслан же дарит мне красноречивый взгляд — с высоты его роста и опыта общения с Эммой Марковной, надо полагать.

— Еще как могла, — отвечает коротко и еще больше ускоряет шаг. — Дара нет, пристроилась по блату — и отравляет нам всем жизнь.

Какая емкая характеристика. И, что особенно примечательно, сказанная придушенным шепотом — а вдруг услышит.

Оборачиваюсь на ходу, но нет, нас никто не преследует и вряд ли с такого расстояния подслушает.

Что ж, поверю Кондрашову на слово. Он эту зловещую бабушку знает лучше.