Глава 29

— И что здесь? — спрашиваю, недоуменно рассматривая здание, возле которого Павел припарковал машину.

Дом как дом, обычная одиннадцатиэтажка. Рядом стоят такие же безликие строения-близнецы. За стеклами балконов видно сушащееся на веревках белье, на подоконниках — цветы в горшках, разноцветные шторы или жалюзи на окнах. Спальный район — ничего примечательного.

— А тут, как говорит Марина, ничего хорошего, — ворчит Елагин, ставя машину на сигнализацию и зачем-то похлопав себя по карманам, словно проверяя, все ли на месте.

Хмурюсь, наблюдая за его действиями.

— У тебя оружие с собой?

В ответ получаю снисходительный взгляд.

— Ага, пять штук, и все боевое.

Очень смешно.

— А если серьезно?

— А если серьезно, тебе уже должны были объяснить, что от органов у нас только название. Никто легально оружие нам не даст. Разрешение на травматы Анжелика сделала всем. И тебе в том числе.

А вот это новость. Руслан ни о чем подобном не упоминал. Получается, у нас дома имеется сейф? Или оружие хранится в отделе?

Пока я осмысливаю информацию, Павел уже устремляется к одному из подъездов. Приходится догонять бегом.

— И где тогда мой пистолет? — спрашиваю, пристраиваясь рядом. Если он у меня есть, тогда мне еще нужно научиться из него стрелять. Я же не помню, как это делается в принципе.

Елагин на ходу одаривает меня язвительным взглядом.

— Где твой — без понятия. Мой валяется в бардачке.

Теряюсь и даже замедляю шаг.

— А разве не нужно хранить его?..

— Нужно, — безразлично пожимает плечом Паша.

Надо понимать, нужно так же, как не держать телефон плечом во время движения и соблюдать скоростной режим.

К тому времени, когда я подхожу к подъезду, Елагин уже звонит кому-то в домофон. Топчусь рядом, спрятав руки в карманы. Сегодня прохладно прямо по-зимнему. Мороз щиплет кожу.

Звонок домофона протяжно звучит на весь двор, но никто не спешит открывать.

— Нас уже не ждут? — спрашиваю, начав пританцовывать на месте. Это еще хорошо, что у меня пуховик с капюшоном. Но, похоже, с такой скоростью похолодания пора озаботиться шапкой, шарфом и перчатками.

Елагину же в его легкой курточке явно плевать на температуру. А вот то, что на звонок в дверь никто не реагирует, ему явно не нравится. Хмурится и сбрасывает вызов, набирает совсем другой номер.

— Соседям? — предполагаю.

Но на сей раз не удостаиваюсь ответа. Он только зыркает на меня и снова сбрасывает звонок. Вводит следующий набор цифр.

— Не нравится мне все это, — ворчит Моцарт. — Жутковато тут.

Поворачиваюсь к нему.

— Ты говорил, что и в отделе жутковато, — напоминаю с усмешкой.

Он корчит в ответ рожицу.

— А там и жутковато. Вспомни хотя бы Эмму Макаровну.

— Марковну, — поправляю. Уж имя-то я запомнила.

Но призрак только отмахивается.

— Да не суть. Она как Дракула в юбке.

— Шапокляк.

— Что? — непонимающе округляет глаза.

— Больше похожа на Шапокляк, чем на Дракулу, — поясняю свою мысль. — Только без шляпки.

Моцарт хихикает, но резко замолкает, когда одна из вызванных Елагиным квартир наконец подает признаки жизни. Сперва смолкает звук звонка, затем в динамике раздается шипение и какой-то стрекот, и только после этого старческий скрипучий голос недовольно вопрошает:

— Алло! Кого там еще несет?!

— Может, тут живет родня Марковны? — шепотом делится впечатлениями Моцарт. — Как-то навеяло.

Молча прикладываю палец к губам и качаю головой: пошутили — и хватит.

— Полиция, — тем временем без заминки отвечает Елагин.

— Ась?!

— Полиция! Открывайте!

Опять какое-то шипение. Пауза и уже не столько недовольное, сколько возмущенное:

— А я никого не вызывала!

— Вот же упорная, — прыскает Моцарт. Ему все еще весело.

Мне — уже нет. И не потому, что здесь и правда жутковато. Поздняя осень в спальном районе, когда большинство живущих тут на работе, в принципе не слишком-то живописный и жизнерадостный сезон — мрачно, сыро и пусто здесь в это время года априори. А вот то, что мы не можем попасть в здание, нехорошо. Елагин же сказал, что там что-то срочное и серьезное.

— Соседи вызвали! — Павел все еще продолжает общаться с подозрительной старушкой.

— Ко мне?! — взвизгивает та на какой-то безумно высокой ноте. — А как меня тогда зовут?!

— Сейчас трубку положит, — шепчет мне Моцарт.

Увы, в данном случае я с ним согласна. И придется тогда и дальше звонить по квартирам или ждать, что кто-нибудь из жильцов придет домой или выйдет из подъезда.

— Вас зовут Человек, препятствующий следствию! — рявкает Павел так, что я вздрагиваю от неожиданности. — Открывайте немедленно!

С той стороны секундная заминка, а затем замок все-таки гостеприимно щелкает.

— Жду удостоверение! — визгливо несется из динамика.

— Обязательно, — буркает Елагин себе под нос и первым заходит в подъезд.

***

По закону подлости, лифт, конечно же, не работает. А нам, как писала бухгалтер Марина, почти под крышу, на десятый, предпоследний этаж.

Для верности дважды ткнув в кнопку лифта и так и не услышав обнадеживающего гудения, Павел направляется к лестнице. Следую за ним. Моцарт замыкает.

— Не нравится мне тут, — ворчит по пути призрак, — люблю, когда светло, тепло и сухо.

— И чтобы классическая музыка, угу, — откликаюсь через плечо.

Но насчет мрачности, холода и влажности он прав. Подъезд не в лучшем состоянии: под потолком черная плесень, окна на лестничной клетке узкие, как бойницы, лампочки горят только через этаж. Накурено, в углах валяются окурки и смятые бумажки из-под конфет.

Не знаю, в принципе ли я не уделяю внимание своей физической форме или успела растерять выносливость за время больничного, но уже после шестого этажа сбавляю скорость и значительно отстаю от умчавшегося вперед Павла.

На восьмом он даже останавливается и милостиво ждет, пока я до него доползу. Досадно ужасно, но дыхание перехватывает, а ноги наотрез отказываются передвигаться быстрее.

— А пока... зывать доку... менты ста... рушке мы не пой... дем? — силясь отдышаться, спрашиваю, когда наконец догоняю Елагина. — Нехоро... шо как-то...

В ответ Павел, в этот момент стоящий, задрав голову и прислушиваясь к тому, что происходит наверху, опускает на меня возмущенный взгляд, и все, что он в этот момент думает о моих мыслительных способностях, ясно написано у него на лице.

— Издеваешься? Вот это НЕ хорошо, — указывает подбородком вверх, а потом, наплевав на мою медлительность, вновь вырывается вперед.

А я еще несколько секунд стою на восьмом, переводя дыхание. И только когда сердце перестает так неистово грохотать в ушах, понимаю, что имел в виду Елагин: наверху скандал — с криками и битьем посуды.