Глава 30

Бегу по лестнице, Моцарт летит за мной.

Шум наверху только возрастает. К крикам и звону посуды добавляется непрерывное гудение дверного звонка. «Ы-ы-ы-ы!.. — разносится по ближайшим этажам. — Ы-ы-ы-ы!..»

Через пару секунд к звонку добавляется стук, как я понимаю, кулаком в дверь. А может, и ногой — в любом случае такое не услышит разве что глухой.

Я права: к тому времени, когда наконец добираюсь до десятого этажа, Елагину таки удается достучаться до скандалистов. Дверь распахнута настежь, площадка пуста. Крики и брань теперь доносятся из глубины квартиры. С грохотом падает что-то тяжелое…

Уже собираюсь тоже войти, как щелкает замок квартиры напротив, и ее дверь приоткрывается.

— Чего тут? Убивают кого? — спрашивает высунувшаяся оттуда бабуля — божий одуванчик в толстом махровом халате и тапочках-зайцах со смешными мордочками.

Честно говоря, на мгновение залипаю взглядом на этих тапках. Внуки, наверно, подарили — такие нелепые, что даже симпатичные.

— Полицию, говорю, вызывать? — снова окликает меня старушка, так и не получив ответа.

И это явно не та соседка, которая открывала нам подъездную дверь — слишком милая.

Кое-как беру себя в руки и отрываю взгляд от зайцетапочек.

— Не надо никого вызывать, — говорю твердо и после короткой заминки извлекаю свое удостоверение из кармана пуховика. Открываю и демонстрирую пожилой женщине на вытянутой руке. — Мы уже здесь.

Та подслеповато щурится, вглядываясь в запись.

— Слава тебе, Господи! — выдыхает затем с облегчением. — А я уж было струхнула…

По закону подлости, именно в этот момент из квартиры, в которую зашел Павел, раздается надрывное: «Отвали-и-и! Убью-у-у!» И старушка, пятясь, одной рукой притягивает за собой дверь, а второй торопливо крестится.

— Спасайте, милые! — бросает мне напоследок и прячется в своей квартире.

Щелкает замок, запираясь, изнутри прокручивается ключ.

А я, вздохнув, как перед прыжком в холодную воду, наконец переступаю порог жилища напротив.

***

В квартире полный бедлам: перевернутая мебель, раскиданные по всему полу вещи, битая посуда.

Осторожно преодолеваю полутемную прихожую. Под подошвами ботинок скрипят битые стекла. На пороге в комнату, словно подбитый в полете селезень, разбросавший в сторону крылья, лежит женский бюстгальтер. Возле него — детская кроссовка. Дальше проход загораживает опрокинутое на бок кресло…

— Ненавижу! Дрянь! — грохочет басовитый мужской голос.

После чего помещение вновь сотрясают очередные удар и звон. Судя по звуку, чего-то большого и тяжелого.

Протискиваюсь мимо перевернутого кресла и наконец выхожу на свет.

В комнате тот же кавардак, что и в прихожей. Мужчина средних лет, среднего роста и среднего же телосложения в строгой офисной рубашке с галстуком сверху и почему-то только в семейных трусах и носках снизу нервно носится по помещению с открытым чемоданом и запихивает туда все, что попадется под руку. От резких движений галстук то и дело взлетает в воздух и хлещет своего хозяина по перекошенному от злости лицу. Тот пыхтит, как разъяренный носорог, и отбрасывает его от себя. И кружит, кружит...

— Сережа-а-а!.. — рыдает сжавшаяся под подоконником в комок женщина, накрывая голову руками и впиваясь пальцами в собственные волосы. — Ну пожа-а-алуйста-а-а!..

Возле ее ног валяется разбитая вдребезги копилка, звук уничтожения которой я, видимо, только что слышала. По ковру рассыпаны монеты.

— У-у! Видеть тебя не могу! — огрызается на это мужчина и, вдруг упав на колени, начинает загребать монеты с пола сразу обеими руками и ссыпать их в чемодан.

— Сере-е-ежа!!! — уже чуть ли не воет женщина, захлебываясь криком и слезами. — Сереженьк-а-а-а!

— Он вас не слышит сейчас, успокойтесь, — голос опустившегося на корточки возле хозяйки квартиры Елагина тонет в общем шуме: женщина рыдает, мужчина ругается, звенят монеты — настоящий дурдом.

— Па-а-аш? — окликаю растерянно.

Не понимаю, что делать: бросаться-то к кому-то из них или вызывать психиатрическую помощь?

— Стой там! — рявкает на меня Елагин. — Не лезь под горячую руку!

А руки у мужчины и правда, должно быть, горячие, как и он весь. Рубашка пропиталась потом, волосы взмокли, крупные капли-бисеринки блестят на лбу и висках, лицо краснющее.

— Вставайте, не злите его сейчас, — уговаривает Елагин женщину. — Мы разберемся, только не провоцируйте.

— Ничего не понимаю, — шепчу себе под нос, но на всякий случай слушаюсь Павла и отступаю за кресло — мало ли.

— Чувствуешь, да? — возле моего плеча появляется Моцарт.

— Что чувствую?

Призрак морщится, ведя носом по ветру.

— Воняет чем-то.

Удивленно смотрю на него. Воняет? Ну, разве что потом...

Хотя нет. Стоит сосредоточиться, понимаю, что Моцарт имеет в виду: в помещении стоит сладковатый запах тления, влажной земли и — о господи! — кажется, крови.

Но, что интересно, я ощущаю это не обонянием и вообще ничего не почувствовала до слов призрака. А сейчас да, воняет. Это что, мой дар так работает?

— Не знаю, что это, но меня сейчас стошнит, — придушенно сообщает Моцарт, схватившись ладонью за горло.

Бросаю на него сочувственный взгляд. Пожалуй, сейчас не лучшее время напоминать ему, что призраков не может стошнить. Хотя мне и самой становится дурно. Ужас, как это выключить?

Павел тем временем таки поднимает женщину с пола, ведет вдоль стены, придерживая за плечи и стараясь не приближаться к разъяренному мужчине. Та не сопротивляется, однако ни на миг не перестает рыдать.

— Оля, на кухню ее! — командует Елагин, и я перехватываю еле держащуюся на ногах хозяйку.

— Пойдемте, пойдемте, — бормочу, как надеюсь, успокаивающе. — Меня Оля зовут, а вас?

— О... о… — всхлипывает та. Ее плечи бьет крупная дрожь. — О-олеся.

— Олеся, — Улыбаюсь. — Вот видите, почти тезка.

Боже, что я несу? Но мне сказали ее увести, и я веду.

— Сергей, вы меня слышите? — теперь Павел пытается достучаться до второго действующего лица. — Сергей, остановитесь.

Но тот продолжает неистово сгребать монеты, кажется, уже вместе с ворсом ковра.

— Пошел вон! — рычит, не поднимая головы. — Ты тоже ее любовник? Тоже?! Вы все!

— Сережа-а-а! — вскидывается Олеся и порывается бежать обратно, но я не пускаю.

— Пойдемте. Павел разберется.

— Это она... Она виновата... — рыдает женщина.

— И с этим разберемся, — продолжаю убеждать, войдя в роль тупоголовой оптимистки.

Мы как раз на пороге кухни, когда квартиру вновь сотрясает от удара. На сей раз дверью.

Оборачиваюсь: Сергей уволок свой чемодан и закрылся в соседней комнате. Елагин стоит посредине миниатюрного апокалипсиса, уперев одну руку в бок, а второй сжав переносицу. Успокаивается, что ли?

Или пропустил удар в лицо...

— Паш, у тебя кровь, — произношу настолько спокойно, что сама себя пугаю.

— Я заметил, — огрызается Елагин.

Олеся начинает рыдать громче.