Глава 32

Когда мы с Олесей прибегаем в спальню, Елагин силой стаскивает Сергея с подоконника. Тот воет и отбивается, словно раненый зверь.

— Пусти! Пусти-и-и!

Лицо и руки в крови, окна выбиты, вся комната в осколках.

— Кресло выбросил, — в ужасе догадывается Олеся и без сил приваливается спиной к стене.

— Пусти-и-и!

— Да... пошел... ты... — сквозь зубы шипит Павел, наконец справившись с неадекватным Сережей: повалив его на пол и заломив руки за спину, наваливается сверху.

Сергей все еще пытается брыкаться. Скрипят осколки стекол.

— Сереженька... — шепчет Олеся и начинает сползать по стене на пол.

— Держи ее! — рявкает на меня Елагин, и я спохватываюсь, хватаю женщину за плечи, не давая упасть. — Что ты сделала?! — орет он теперь уже на нее, забыв про уважительное «вы» и про вежливость в принципе. — Живо! Что. Ты. Сделала?!

— Я... я.... — блеет Олеся, вжимаясь в стену.

Сергей мычит, но Павел сильнее прижимает его голову к полу.

— Уймись, придурок... Ну?! — вскидывает на Олесю злющие глаза.

И та сдается.

— Я сделала приворот! Приворот! — кричит, срываясь на хрип. — Мне посоветовали. Я думала, это поможет!

— Дура! — припечатывает Елагин от всего сердца, как сплевывает. — Оля, тащи успокоительное...

***

Спустя полчаса Олеся снова понуро сидит за обеденным столом на кухне, сжав в ладонях стакан. Ее буйный супруг мирно спит в спальне за стенкой — напоенный успокоительным и политый настойкой можжевельника (не знаю зачем, Павел сказал, так надо).

— Надо бы Сереже тоже царапины обработать, — вздыхает Олеся, наблюдая за тем, как я обматываю руку Елагина бинтом.

Большой осколок вонзился ему в кисть между большим и указательным пальцем. Выдернул он его сам, а обработать и перевязать уже вызвалась я.

— Подождите пока, пусть уснет покрепче, — качает головой Паша. — Серьезных повреждений у него нет.

Это точно, Елагин умудрился напороться на кусок битого стекла куда неудачнее. Откровенно говоря, я здорово струхнула, когда у него долго не останавливалась кровь. Даже предлагала вызвать скорую или ехать в травмпункт, чтобы зашить. Но кто б меня слушал...

Впрочем, кровь все же остановилась, и я теперь изображаю из себя медсестру. Выходит так себе. Но я стараюсь, честное слово.

Везет ему сегодня: то нос, то рука…

— Ну, хватит мотать, — ворчит на меня, теряя терпение, Паша. — Вяжи уже узел, и так сойдет.

— Спасибо тебе, Оля, это так любезно с твоей стороны… — бормочу себе под нос, но слушаюсь — пытаюсь соорудить узелок. Зараза, рано обрезала!

— Что? — удивленно переспрашивает Елагин.

— Черт-те что, — отвечаю от всей души и наконец-таки перекрещиваю слишком короткие «хвостики», чтобы стянуть их в узел.

Паша шипит сквозь сжатые зубы из-за давления на рану, но больше ничего не говорит. Я тоже. Вот и хорошо, вот и отлично. И да, я не просто струхнула — я вообще испугалась произошедшего до чертиков.

Наконец завершаю манипуляции с бинтом и отхожу к другому столу, чтобы тоже налить себе воды. Не хочется признаваться, но меня немного потряхивает. Подумать только, пара секунд — и Сергей выбросился бы с десятого этажа…

Елагин проверяет крепость узла на своей повязке, сгибает и разгибает ладонь; морщится. После чего поворачивается к притихшей Олесе.

— Чем вы его поили? Менструальной кровью или просто из пальца?

И без того бледная хозяйка испуганно вскидывает глаза, бледнея еще сильнее.

— Откуда вы...

— Запах крови, — говорю, хотя меня лично никто не спрашивал. Осушаю стакан залпом и, убрав его в мойку, подпираю бедрами кухонный стол.

Паша уважительно косится в мою сторону, но мое вмешательство не комментирует.

— Так чем? — продолжает допрос.

— Мен... — Бледность сменяется жгучим румянцем. — Менструальной.

Густая краска заливает ее до корней волос, пальцы судорожно вцепляются в уже давно опустевший стакан.

О да, я бы тоже сгорела со стыда, если бы мне пришлось признаваться в чем-то подобном. Но, господи, я бы до чего-то подобного даже не додумалась!

— Мерзость какая, — кривится устроившийся на подоконнике Моцарт.

Абсолютно согласна: мерзость еще та. И подлость.

Еще недавно мне было жаль мать и жену, у которой завистница пыталась отнять любимого мужа. Теперь же я сочувствую только Сергею: его не поделили между собой две женщины, будто он какая-то вещь, — отвратительно.

А вот на лице Павла сейчас ноль эмоций. Выкричался уже, успокоился, да и говорит снова предельно вежливо и по-деловому.

— Кто научил, как и что делать? — уточняет сухо.

— Баб Зоя, — шмыгает носом Олеся. — Соседка по подъезду.

Хмурюсь.

— Старушка из квартиры напротив? — Что-то не вяжется у меня бабуля в милых тапочках-зайцах с какими-то приворотами.

— Нет. — Женщина качает головой. — Из сто первой…

— Та злыдня, которая нам открыла подъездную дверь, — подсказывает мне Моцарт.

Но я уже и так поняла, о ком речь.

— …Сказала как, сколько, какие правильные слова говорить, чтобы сработало, — продолжает Олеся. — Я… Я не думала, что сделаю хуже. Я хотела… вернуть Сережу в семью!

— Ну-ну, а вышло «Так не доставайся же ты никому», — фыркает Моцарт.

Адресую ему тяжелый взгляд: дело серьезное — не надо паясничать.

— Зоя?.. — тем временем уточняет Павел, достав из кармана телефон.

— Зоя Лукинична. Квартира сто один, — послушно диктует Олеся.

— Фамилия?

— Не знаю фамилии.

Елагин кивает, ничуть не удивившись, записывает что есть.

А вот Олеся теперь не унимается:

— Ее не накажут, баб Зою? Она же хотела помочь. Я не знала, как быть. А она…

— Побеседуем с вашей «баб Зоей», — обещает Павел, вставая со стула и убирая телефон обратно в задний карман джинсов.

— А я? — Так как она сидит, а он теперь стоит и возвышается над ней, Олеся вскидывает к нему лицо. Часто моргает влажными от слез ресницами. — Меня вы арестуете?

— И предадим анафеме, — буркает Паша. — Нет у нас статьи за дурость, — отвечает Олесе уже на полном серьезе. — Но пытаться приворожить человека, на которого уже оказывают воздействие, это еще додуматься надо…

— И что теперь будет? — всхлипывает Олеся. — С Сережей?

Тоже с интересом смотрю на Елагина в ожидании ответа.

Он же только дергает плечом и, убрав руки в карманы, отходит к окну, откуда мгновенно испаряется Моцарт.

— Ничего с ним не будет. Проспится, надышится парами можжевельника — все пройдет.

— И он уйдет к Наташке? — В глазах женщины неприкрытый ужас.

— К Наталье уйдем мы, — не оборачиваясь, откликается Елагин, глядя из окна вниз на улицу. — Вы только адрес точный узнайте, где ее искать. А мы пока пообщаемся с гостями.

— С какими гостями? — спрашиваем мы с Олесей хором.

Но ответить Паша не успевает: кто-то настойчиво звонит и почти сразу же колотит в дверь.

— Откройте! Полиция!

— С теми, которые приехали на припаркованной у подъезда машине с проблесковыми маячками, — констатирует Елагин и, обогнув растерянно поднявшуюся со своего места Олесю, сам идет открывать.