Глава 34

Как назло, Наталья живет в другом конце города, причем на самой окраине, и ехать до нее по пробкам приходится довольно долго.

Елагин, накрученный отповедью начальства, еще менее дружелюбен, чем обычно, поэтому за всю дорогу мы не произносим ни слова.

Только когда уже въезжаем в нужный нам двор, я вежливо интересуюсь:

— Рука сильно болит?

Он в ответ дергает плечом.

— Не сильно. Пойдет.

— И нос, видимо, тоже, — ехидно поддакивает с заднего сиденья Моцарт.

Да уж, Паша сегодня просто счастливчик по травмам.

В девятиэтажке только один подъезд, зато старичок-лифт работает исправно: гудит, будто находится на последнем издыхании, но ничего — едет. Кабина узкая, весь пол в разводах, стены обклеены старыми, наполовину облезшими рекламными листовками и еще новыми, целыми, прямо поверх них. Пахнет кошачьей мочой и сыростью.

Честно говоря, контраст между домом, в котором живут Сергей и Олеся, и этим разительный. Пожалуй, лифт — единственное местное преимущество. Хотя и не задохнуться в нем непросто.

Затыкаю нос рукавом пуховика. Елагин молча косится в мою сторону, но примеру не следует — может, у него после удара отбило обоняние? Моцарт с интересом читает рекламки.

— О, смотри, выступление оркестра на этой неделе! — восторженно тычет пальцем в одно из объявлений. — Может, сходим?

— Нет.

— Оль, ну пожа-а-алуйста, — изображает щеночка и складывает руки в молитвенном жесте.

— Извини, но нет, — повторяю тверже.

Не то чтобы настолько не люблю классическую музыку, скорее просто в ней не разбираюсь, но мне сейчас не до увеселительных прогулок.

— Что он говорит? — Павел неожиданно поворачивается ко мне. И вид у него такой заинтересованный, что даже удивительно.

— На концерт хочет, — киваю на объявление.

Елагин с любопытством изучает листовку.

Видимо, то, что призрак может общаться и иметь собственные желания, как любой живой человек, совершенно не вписывается в уже устоявшийся в его голове шаблон. И кажется, ему это нравится, примерно как ученому, внезапно наткнувшемуся на неизвестное прежде явление. Вон даже строгая морщинка между бровей разгладилась, и вечная колючесть смягчилась.

— Паш, а…

Поддавшись внезапному порыву, хочу спросить, что между нами происходит. Вернее, произошло. Ведь мы же дружили раньше, а теперь он мне слова лишнего не скажет. Не то чтобы я что-то теряла от его отстраненности, но хочется хотя бы понимать ее причины.

Елагин вопросительно приподнимает брови, показывая, что внимательно меня слушает. Однако договорить не успеваю: двери кабины ползут в стороны — приехали.

— Неважно, — говорю. — Потом.

— Потом так потом, — равнодушно пожимает плечами Павел и первым выходит из лифта.

***

— Мам, а… — доносится из комнаты тонкий детский голосок.

— Потом, Ясь, ко мне гости пришли, подожди меня пять минуточек, хорошо?

Девочка еще что-то отвечает, но дальше уже не слышно. Наталья закрывает дверь, возвращаясь в крохотную прихожую — буквально полтора на полтора метра. Здесь из мебели всего-то металлическая напольная вешалка с изогнутыми крючками, да пуфик — полка для обуви.

Лариса из офиса Сергея сказала Олесе, что Наталья сейчас на больничном с маленькой дочкой, и не соврала: нам открыла дверь светловолосая женщина в домашнем халате с кружкой парующего молока в руках — видимо, звонок в дверь застал ее по дороге к ребенку.

А когда Елагин показал ей документы, только кивнула и шире распахнула дверь.

— Проходите, располагайтесь. Я на минуту.

Но возвращается она даже быстрее — только отдает молоко.

— Я вас слушаю. — Не знаю, намеренно ли или из-за тесноты помещения, Наталья становится так, чтобы преградить путь в комнату к дочке. — Что-то случилось?

Она гораздо моложе Олеси, лет двадцать пять, не больше. Высокая, стройная, из тех, о ком говорят «ноги от ушей» (короткий халатик это достоинство только подчеркивает), густые длинные локоны, мягкая линия рта, изящные ключицы — красавица, причем видно, что натуральная, никакой пластики. Разве что уж очень усталая — синяки под глазами, лицо бледное и осунувшееся. Видимо, ночь выдалась бессонной.

Тем не менее Наталья держится совершенно спокойно, не нервничает. Удивилась, когда мы представились, но не испугалась. Честно говоря, она вызывает у меня симпатию с первого взгляда. А еще мне импонирует, что, увидев на пороге мужчину, она сильнее запахивает ворот халата и даже не пытается воспользоваться женскими чарами.

А когда Павел так же спокойно, без лишних подробностей рассказывает, в чем, собственно, вопрос, Наталья наконец отходит от двери и без сил опускается на пуф.

Не отрицает и не оправдывается.

Только спрашивает:

— С Сергеем все в порядке?

— Пока относительно, — честно отвечает Елагин. — Нам нужно убрать ваше воздействие. Скажите, в какую могилу и какой именно подклад вы сделали?

Вскидываю на него глаза. Так вот почему от Сергея пахло не только кровью, но и влажной землей!

Но Паша на меня в этот момент не смотрит, все его внимание сосредоточено на Наталье.

А та — даже не спрашивает, как он узнал. Устало пожимает плечами.

— Не знаю. Ночью бегала. — Кивок в сторону закрытой двери в комнату. — Яська одна дома была, я торопилась. И темно...

— И все-таки? — настаивает Павел. Она сидит, а он возвышается над ней, как утес. Видимо, до него тоже это доходит, потому что Елагин вдруг опускается перед женщиной на корточки, заглядывает в глаза. — Наталья, попытайтесь вспомнить. Это очень важно.

Она вздыхает. В тусклом свете горящей в прихожей маленькой лампы ее лицо кажется мертвенно бледным, и тем сильнее выделяются на нем тени от недосыпа, легшие на нижние веки и у переносицы.

— Не знаю. Кладбище на Нагорной. От входа — направо. Нашла первого же тезку и закопала в его могилу фото Сергея.

— Зачем? — не сдерживаюсь.

Наталья поднимает на меня взгляд.

— Зачем? — невесело усмехается. — А вот поэтому… — Взмахивает рукой, словно очерчивая свою крохотную квартиру и всю жизнь сразу. — Денег не хватает, живем в клоповнике, и то в съемном. Я одна, из кожи вон лезу, чтобы Яську всем обеспечить — кружки, спорт, подготовка к школе. Только ей отец нужен. А Сергей...

— Который, вообще-то, уже отец Антошки, — обиженно ворчит Моцарт, по какой-то причине изначально ассоциирующий себя с мальчиком, которого ни разу не видел.

— ...А Сергей привлекательный мужчина. Добрый, щедрый, состоятельный, успешный. И отец замечательный. Жена его пилит постоянно. Весь офис достала своей слежкой: где был, с кем был, не гуляет ли, почему на работе задерживается.

— Ну, он же ее муж, она волнуется, — говорю уже не слишком уверенно.

— Но не раб же, — грустно улыбается Наталья. — Я была бы ему лучшей женой. А он был бы Ясе хорошим папой.

У Елагина дергается уголок губ, пока он слушает эти откровения.

— А без присушки никак?

Женщина пожимает плечами.

— Он в мою сторону даже не смотрел. Верный до чертиков… Я тоже так хотела. — Вздыхает. — Такого хотела… Звучит так, будто я хотела себе пальто, как у подруги, да?

— Немного, — соглашаюсь.

И Павел бросает на меня весьма красноречивый взгляд, мол, когда ж ты заткнешься?

— Кто научил, как и что делать? — возвращает Наталью к делам насущным.

Та печально улыбается.

— Бабушка. Она у меня ведьмой была. Умерла давно.

— Фигасе расклад, — ахает Моцарт.

— Передала вам дар? — в свою очередь уточняет Елагин.

Но Наталья качает головой.

— Нет. Она хотела, а я отказалась. Вот сейчас нашла ее старые записи. Сама. Там несложно: только закопать да правильный заговор сказать — любой справится.

В ее глазах и в голосе такая обреченность, что мне хочется то ли плакать, то ли хорошенько ее встряхнуть. Она же совсем молоденькая, у нее вся жизнь впереди. Да, сейчас сложно, но все черные полосы однажды заканчиваются…

«Хорошо рассуждать, когда сама живешь с человеком, который готов пылинки с тебя сдувать, а о финансовых проблемах ты, судя по всему, с рождения слыхом не слыхивала», — едко возвращает меня с небес на землю собственный внутренний голос.

Легко судить со стороны, когда на кону стоит не твоя шкура.

Павел поднимается на ноги.

— Записи бабушкины отдайте, — говорит строго.

Наталья отрешенно кивает и тоже встает.

— А вы?..

— Мы все исправим, — обещает Елагин.

Она еще несколько мгновений смотрит на него, должно быть, в ожидании приговора. Но он больше ничего не говорит, только пятится, освобождая место для прохода, пока не упирается лопатками в стену. Я сама все это время подпираю спиной входную дверь — тут не разминуться.

Наталья уходит в спальню, откуда тут же слышится радостное щебетание девочки.

Перехватываю Пашкин взгляд. При таком освещении его глаза кажутся совершенно черными. Вздергивает бровь, тоже глядя на меня в упор, мол, что?

Качаю головой, без слов говоря «ничего». Может, показалось…

А потом возвращается хозяйка с потрепанной пухлой тетрадью в руках и сразу протягивает ее Елагину.

— Я больше не буду делать ничего подобного, — обещает Наталья. — Да и без записей бабушки при желании не смогу. Все подарки Сергею верну.

— Хорошо, — откликается Паша, забрав тетрадь и сунув себе под мышку.

— До свидания, — прощаюсь и первой покидаю квартиру, хотя бы потому, что блокирую своим телом выход.

— Всего доброго, — за спиной слышу голос Елагина. Он уже перехватывает за мной дверь, чтобы тоже выйти, но вдруг останавливается. — Думаю, бабушка должна была вам объяснять, что у всего есть цена. Вы нарушили баланс.

— Знаю, — тихо шелестит голос Натальи. — Яся совсем разболелась…

— Сходите в церковь. В какую-нибудь хорошую, где есть истинно верующий батюшка. Поспрашивайте у соседей, наверняка старушки знают, где поблизости подходящая.

— Это поможет? — впервые за все время нашего общения в голосе Натальи слышится жизнь.

— Поможет, — серьезно говорит Елагин и наконец выходит из квартиры.

Торопливо отворачиваюсь и делаю вид, что все это время вызывала лифт.