Глава 35

К тому времени, как добираемся до кладбища, уже вовсю припускает мокрый снег. Стоит Павлу припарковаться и выключить дворники, лобовое стекло тут же покрывается снежными кляксами.

— Посидишь в машине? — спрашивает Елагин, касаясь ручки своей двери, и я делаю вывод, что это не то чтобы вопрос.

Он хорошо меня знает. И, судя по всему, прежняя Оля не стала бы соваться на улицу в такую погоду, а преспокойно осталась бы в тепле, сухости и комфорте, пока другие все сделают за нее. Но для меня сегодняшней это в своем роде вызов. Не от спутника — от меня же прошлой.

Поэтому уверенно качаю головой.

— Нет, я иду с тобой.

Анжелика велела учиться, и я намерена выполнять ее распоряжение с максимальной отдачей. Не хочу быть неумехой, от которой мало что зависит.

Брови Павла на мгновение приподнимаются (не ожидал), но и спорить со мной ему резона нет.

— Как знаешь, — соглашается равнодушно и, приподняв воротник своей куртки, первым выходит под снег.

***

— «Присушка» и «приворот» — это не совсем синонимы, — рассказывает Елагин, одновременно копаясь в багажнике. Топчусь рядом и внимательно слушаю. — Приворот — это на одержимую любовь, на страсть и физическое влечение. Все эти «хочу не могу», «умру, если не вижу свою любимую пару часов» и так далее… Держи. — Паша извлекает из машины вскрытую картонную коробку с голубыми латексными перчатками и сует мне в руки. — Приготовь пока две пары. — Удивленно вскидываю брови, но не спорю — надо так надо. — А присушка — гадость посильнее и больше на благополучие «заказчика», — продолжает Елагин, теперь чем-то гремя внутри — не видно. — Отдать последнюю рубашку предмету своего обожания и тому подобное. — Последние слова звучат приглушенно, потому что он наклоняется, тянется куда-то в глубь багажника, и обивка поглощает звук.

— Чего, собственно, и хотела Наташа, — поддакиваю. — Благополучия для себя и дочки.

— Угу. И высасывает присушка из своей жертвы больше — жизненных сил и здоровья. И снимается тяжелее. Ну что, вспоминаешь что-нибудь?

Павел наконец выбирается из недр автомобиля и выпрямляется в полный рост. Изумленно смотрю на металлическую глубокую то ли чашку, то ли тазик у него в руках и даже не сразу соображаю, о чем он меня спрашивает.

— Нет, — качаю головой. — Как в первый раз слышу.

Елагин хмыкает, но темы воспоминаний больше не касается. Берет свой таз-чашу под мышку, освобождая руку, и достает из машины еще и лопату.

— Пойдем, — кивает в сторону кладбища, захлопывая багажник. — Надо поторопиться, пока Сергей там не проснулся.

— А… — Приподнимаю руку с коробкой перчаток.

Паша закатывает глаза и молча опять открывает дверцу.

***

Совершенно не помню, когда и от кого слышала (моя память вообще теперь как жесткий диск с битыми данными), но точно знаю, что кто-то рассказывал мне, как любит находиться на кладбищах. Мол, там так спокойно и хорошо — умиротворенно.

Бр-р-р! Я точно не из числа любителей.

Мне — жутко.

Нет, не страшно, не кажется, что кто-то сейчас выскочит из-за угла и набросится, а именно жутко. Ощущение — будто на нас смотрят со всех сторон, не моргая следят за каждым шагом. От этого чувства волосы встают дыбом, а кожа покрывается мурашками.

Бредем между могил в том направлении, о котором говорила Наталья — направо от входа. Это район старых захоронений — некоторым лет по пятьдесят, многие даже без фото.

— Нам нужен Сергей Николаевич, — напоминает Паша, вглядываясь в имена на надгробиях.

Киваю, а сама внутренне удивляюсь: когда он успел спросить Сережино отчество? Кажется, я в паре с ним больше даже не прицеп, а балласт — только задаю вопросы и ничегошеньки не понимаю. Даже странно, что Елагин велел надеть мне перчатки — сомневаюсь, что придется в них что-то делать.

Руки в латексе, кстати, безбожно потеют, даром что холодно и сыро…

Не додумываю мысль.

— Что это? — Врастаю в землю как вкопанная.

Через две оградки от нас в воздухе висит… нечто. Я даже не могу это описать: не облако, не пар, не туман, бесцветное, но и не совсем прозрачное. Что-то дрожащее, заставляющее воздух идти рябью и словно колышущееся на ветру.

— Где? — Павел тоже настороженно замирает. А когда понимает, о чем я, беспечно отмахивается. — Призрак, не обращай внимания…

Да как не обращать-то?!

Собираюсь открыть рот, чтобы возмутиться, но тут Елагин заканчивает свою фразу:

— …их тут полно.

И я тяжело сглатываю, озираясь.

О господи! Действительно полно! И все они не двигаются. То есть шевелятся-колышутся, но не перемещаются. Не приближаются к нам уж точно.

— Это… — Приходится еще раз сглотнуть, чтобы говорить связно. — Это они за нами наблюдают?

— Угу. — Обыденное такое «угу», спокойное, будто он сталкивается с подобным по пять раз на дню.

Хотя, может, и сталкивается…

— И Моцарта ты видишь так же? Будто какое-то марево?

Елагин на мгновение задумывается.

— Моцарт поплотнее, но примерно так, да.

Поразительно. Для меня-то Моцарт выглядит как обычный человек, только полупрозрачный. Как такое возможно? Получается, у меня все же не открылись какие-то новые способности после сотрясения — дело в одном конкретном призраке…

А вот, кстати, и он. Два метра — так себе расстояние, но для расширения радиуса поисков даже два метра не лишние.

— Оль! — зовет Моцарт, стоя как раз на максимальной длине своего «поводка». — Я нашел вам Сергея Николаевича!